Мой милый хён (18+)

Да за что же? Нет, ну правда. Всему должно быть объяснение и хоть какое-то разумное оправдание. Но вот это, например, — за что? Ким Сынмина жизнь и так не баловала. Он бета. Казалось бы, в этом дурацком мире, принадлежащем альфам и омегам, Сынмин, лишённый всех радостей — своего запаха, возможности чувствовать приятный аромат другого, истинности, способности иметь детей, — и так достаточно наказан за все грехи, совершённые в прошлых жизнях. Но, видимо, он реально там где-то, в веках, предал родину, потому что природа сделала его симпатичным и миленьким, похожим на невинного щеночка, которого всем хочется тискать и тискать — и при этом наградила мрачным характером и нетерпеливым недоверием к людям. И нет, не потому что Сынмин комплексует из-за своего гендера, хер с ним, с гендером. Бета и бета. Зато спокойно. Просто все его раздражают. Омеги — тупой болтовнёй, альфы — неуёмным желанием доминировать, другие беты — их, правда, очень мало, всего-то 10 процентов населения планеты, — но когда встречаются, надоедают нытьём или рассуждениями о собственной исключительности. А Сынмина это задевает жутко, потому что если уж кому-то и надо ныть о собственной исключительности — так это реально ему. Родину он, видимо, в прошлой жизни не просто предал, но и собственноручно разрушил до основания. Потому что при такой-то крайне милой внешности он не омега-тип. А самый жёсткий альфа-тип. То есть он в паре должен быть топом, только сверху, для него всегда это было ясно как божий день ещё тогда, когда вообще-то нормальные беты только начинают определяться с типом своей сексуальной ориентации — лет с тринадцати. А лет с тринадцати с половиной он понял, что нравятся ему, возбуждают его не омеги. А альфы. И таким извращённым извращением, как гомосексуальный бета альфа-типа, — это надо было ещё постараться родиться. Сынмин быстро понял, что обречён на вечное непонимание, на одиночество, насмешки и постоянную неудовлетворённость. Понял и смирился. Доброжелательности и открытости ему это, понятно, не добавило, но жить было можно. Нет, омег он, конечно, тоже мог трахать, чем исправно и занимался, когда уж очень невмоготу становилось. Вот только ни удовольствия, ни радости, ни спокойствия это не приносило. Чисто физиологическая разрядка. Для здоровья. Хотя бы физического. А сам в это время прятал жадный взгляд, так и тянущийся к мощной шее или широким плечам, которые безумно хотелось замять под себя, искусать и услышать в ответ не нежные, раздражающе высокие стоны, а рычание, хриплое, страстное, но — под собой, покоряя и овладевая. Мечты, мечты. Кто же на это согласится. С бетой-то. В университете стало как-то полегче, просто Сынмин увлёкся учёбой, записался в музыкальную студию и на волейбол. Времени на страдания осталось мало. Да и с общагой повезло невероятно. Его поселили с парнем-альфой (так как он честно указал свой тип гендера), который уже на второй неделе нашёл своего истинного — местного, сеульского, богатенького омегу — и свалил в закат, оставив Сынмина в благословенном одиночестве. Два года такого счастья были отличным временем, и Сынмин привык к тому, что он в комнате один и может ни в чём себе не отказывать: голым ходить, удовлетворяться по утрам прямо в постели, не забиваясь в душ, наводить свой любимый идеальный порядок. Но теперь, на третьем курсе, жизнь как-то опомнилась: что? счастлив? эй-эй, с предателями родины такого не бывает! тем более с теми, кто, видимо, собственноручно ещё и пару младенцев где-то по дороге придушил. И вот он — пожалуйста. Хван Хёнджин. Боже, да есть ли где-то в этом мире справедливость? Почему именно этот суперпопулярный второкурсник, на которого Сынмин весь прошлый год пускал нетерпеливые слюни, как и половина университета, стоит на пороге его шикарного замка одиночества и, мягко улыбаясь, говорит: — Привет! Меня зовут Хван Хёнджин, альфа, я твой новый сосед. Позаботься обо мне. — У меня уже есть сосед, — мученически прикрыл глаза Сынмин. — А комната двухместная. — Нет, — сверкнул на него глазами из-под длинной чёлки чёртов альфа, — Ким Сокджин замуж вышел и теперь в общежитии официально не нуждается. Так что извини, но теперь тебе придётся терпеть меня рядом с собой, Ким Сынмин-щи. Сынмин изумлённо приоткрыл рот, помолчал и пропустил альфу в комнату. Но потом, глядя, как по-хозяйски осматривается Хёнджин, как садится на — теперь — свою кровать, откидывается спиной на стенку и начинает доставать из небольшого рюкзака мелочь и раскладывать её на постели, всё-таки не удержался и спросил: — Тебе комендант сказал моё имя? Хёнджин поднял на него свои чудесные насмешливые глаза и ответил уклончиво: — Ну, и он тоже. — Он чуть прищурился, а потом нахально, сверху вниз, окинул фигуру Сынмина оценивающим взглядом и спросил: —Могу я называть тебя хён? — Как хочешь, — независимо пожав плечами, ответил Сынмин. — Мы вряд ли будем часто пересекаться, так что поводов для разговоров будет, к счастью, немного. — Почему к счастью? — совершенно не растерявшись и не обидевшись на холодный тон, спросил Хёнджин. — Я тебе сразу так сильно не нравлюсь? Сынмин иронически поднял брови и не удержался. Он откровенно облизнул взглядом ладную высокую фигуру Хвана, откинувшегося на вытянутую назад руку и уложившего ногу на ногу, задержался взглядом на длинной шее с плавным изгибом кадыка, а потом насмешливо улыбнулся: — Да нет, почему не нравишься. Красивый. Наглый. Умный, как говорят. Так что вполне. Только вот сосед мне не нужен, я одиночество люблю. — Врёшь, хён, — уверенно ответил Хёнджин и раздвинул свои пухлые губы в откровенной улыбке. — Никто не любит одиночество. Но для некоторых оно является единственным выходом. Сынмин приоткрыл от изумления рот, но не нашёл, что ответить. Он побормотал что-то насчёт того, что мнение всяких там альф его не интересует, и ушёл на свою половину комнаты. За следующие несколько дней он безропотно освободил для вещей Хёнджина место в шкафах и на полках, честно поделив пространство. Неприятности ему были не нужны, гнобить нового соседа у него не было ни желания, ни моральных сил. Все они ушли на то, чтобы не пялиться на него вечерами, когда Хёнджин, закутанный только в полотенце на бёдрах, расхаживал по комнате в поисках одежды, достойной украсить его бурный вечерок. Или утром, когда ранняя пташка Сынмин уже встал и вынужден был волей-неволей смотреть на раскинувшегося по своей кровати и сверкающего обнажённым торсом и ногами соседа, который категорически отрицал все плюсы сна в пижаме. Сынмин бесился, однако понимал, что по-хорошему ему должно было бы быть наплевать. Но ему не было. И это его мучило и вынимало ему душу, язвя самолюбие. Долго страдать Сынмин не мог — не тот характер — так что он стал с этим бороться. Он сделал всё, чтобы почаще как можно позже приходить домой. Только переночевать. Он постарался занять себя по максимуму: записался на пару факультативов по своей любимой химии, стал готовиться к своим семинарам в читальном зале, задерживаясь там до закрытия. Он так отчаянно стал стараться на тренировках по волейболу, что тренер с удивлением на него посматривал, а потом предложил попробовать себя в университетской сборной. На что Сынмин с радостью согласился, потому что тренировки сборной были поздними. И когда он приходил в общагу, Хёнджин уже чаще всего спал. Однако утренние любования красавцем-соседом, тело которого было идеальным, отменить было нельзя. Но Сынмин просто стал уходить на общую кухню и пить свой кофе с наскоро погретыми бутербродами там, стоя у окна. А потом, когда возвращался в комнату, у Хёнджина уже звонил будильник, и бета, быстро собравшись, уходил. И вроде как полтора месяца он неплохо в таком режиме держался. Но потом Хёнджин, до этого робко пытавшийся наладить хоть какое-то соседское общение и получавший холодный и однозначно отрицательный ответ на все свои попытки обсудить универ, преподов, общих знакомых, фильмы, песни, книги, пошёл в наступление. Видимо, он тоже пришёл в жизнь Сынмина, чтобы мучить его в рамках акции "Воздаяние в следующей жизни". Альфа был наглым и … милым одновременно. Началось всё с того, что он, смущённо опустив глаза, попросил помощи с учёбой, с той самой химией, к которой у Сынмина была слабость. Однако бета буркнул, что ему некогда и он не нанимался. Тогда Хёнджин подошёл к нему так близко, сделал такие милые и виноватые глаза и так низко и протяжно проскулил «Ну, хёё-ё-н, ну пожалуйста», что Сынмин дрогнул. И не смог отказать. Они разобрали непонятную Хёнджину тему, Сынмин сурово отчитал альфу за то, что тот так запустил любимый предмет Кима и теперь, накануне зачёта, спохватился. Хёнджин уязвлённо ответил, что для него химия — побочка, на что Сынмин разразился лекцией с посылом «Химия — это жизнь», которую Хван выслушал, цокая и закатывая глаза, но не прерывая разошедшегося бету. Потом, конечно, Хёнджин не мог не отблагодарить хёна и потащил его обедать в любимый сульчиб. Там они выяснили, что любят одно и то же пиво, а кроме того, обожают острое и сладкое. И вот уже Хёнджин подкармливает Сынмина вкусняшками, и они яростно спорят о вкусе острого кимчи, купленного на пробу в трёх разных местах, а также разыгрывают в камень-ножницы-бумага последнюю сладость из коробки, купленной Сынмином, чтобы наградить младшего за восемьдесят баллов на зачёте по химии. Ким по-прежнему старался (хотя, будем честными, уже не так рьяно) реже быть рядом с Хёнджином наедине в их комнате, потому что по-прежнему часто просыпался со стояком в штанах из-за приснившегося ему соседа. Но у беты складывалось странное ощущение, что Хван всё острее против такого его молчаливого отстранения. Теперь в те три дня, когда Сынмин приходил домой пораньше, Хван всегда был в комнате, никуда не уходил. Они возились с химией, Хёнджин кормил его ужином, который всегда к приходу Сынмина был уже готов, он не отлипал от Кима, задавая ему вопросы, требуя его внимания к своей жизни. Бета поначалу всеми силами сопротивлялся такому положению дел. Он сердито пригрозил Хёнджину, что не будет больше ему объяснять темы, потому что заподозрил, что нахальный альфа просто пропускает их, чтобы потом приставать к хёну, но тот клятвенно заверил, что нет, не прогуливает, просто чудесный, прекрасный, невероятный хён объясняет на пару порядков лучше, чем скучный и занудный преподаватель Хон. Сынмин пытался отказаться от ужинов, но Хёнджин так преданно смотрел в глаза и мягко говорил: «Я так старался, хён, да и много мне здесь одному, ну чего ты, я же знаю, что ты ничего, кроме своего утреннего бутера и супа в обед в столовке, не ел…», — что Сынмин, соблазняясь к тому же ещё и вкусным запахом мяса и овощей, с какого-то времени просто перестал отказываться: ну, бесполезно же. Как и опасался Сынмин, дальше они скатились к обсуждению всего того, что их обоих интересовало: надо же было за едой общаться, не молча же запихиваться. Сначала Сынмин мрачно отмалчивался и предоставлял Хвану держать нить беседы, но суждения альфы были такими остроумными, наблюдения за общими знакомыми (которых, к удивлению беты, нашлось предостаточно) такими точными и добродушно–весёлыми, что бета невольно стал сначала улыбаться, а потом и добавлять свои комментарии. Хёнджин был ласковым и очень тактильным. Он так и норовил прижаться к Сынмину, а чаще — прижать его к себе, вроде как дружеские жесты, хён, ничего такого, но бете было тяжело сдерживаться в ответ, и он стал так же шутливо приобнимать Хвана — ну, а чего, раз сам лезет. Один раз они заснули на постели Сынмина, смотря какой-то фильм из новых, которые надо было посмотреть, «чтобы быть в курсе того, о чём болтают», как сказал Хёнджин, но который абсолютно не понравился ни тому, ни другому. И Сынмин угрелся, прижатый Хваном к стенке, уткнулся в его затылок носом, приобнял его за талию — и уснул. Проснулся посреди ночи, потому что было горячо и тяжело. Его голова лежала на руке Хёнджина, а тот обнимал его, сложив на бету вторую руку и ногу. Сынмин чуть отодвинулся, чтобы посмотреть на лицо спящего альфы. Красивый. И какой-то безобидный, даже трогательный. Но Сынмин знал, что на самом деле Хван отнюдь не таков. И бету не обманывали мягкая улыбка и ласково-уважительное «хён» из уст альфы. Он не раз ловил на себе его хищные взгляды, не раз видел, как тот, думая, что Сынмин не видит, оглядывает бету и быстро и страстно облизывается, как будто сожрать хочет. Бета терялся в догадках, что всё это значит. Вернее, пара мыслей была, но он гнал их от себя в тоске по невозможному. Вот и сейчас, отогнав страстное желание попробовать на вкус такие манящие губы в нескольких сантиметрах от себя, Сынмин ловко перелез через спящего альфу и улёгся на его постель — досыпать. Дальше было только хуже, так как с какого-то момента Хёнджин, уверовав в их дружбу, стал рассказывать несчастному бете о своих любовных похождениях. Сынмин, сначала растерявшийся от такой откровенности, упустил момент, когда можно было возмущённо сказать «фи» этим увлечённым рассказам, так что вынужден был выслушивать и вовремя посмеиваться, похлопывать по плечу и выражать свою солидарность. В то время как больше всего хотелось свернуть этому кобелю шею, а ещё больше — нагнуть и поиметь так, чтобы не смел никуда больше бегать и никого больше трахать. Но Сынмин ухмылялся и говорил: — Красава, так с ними, с омегами, и надо. — И горько смеялся про себя над собственной жалкой беспомощностью перед этим нахальным тонсеном, который сделал из сурового и злого Сынмина послушного доброго хёна, который болванчиком кивает на все его проделки. — А ты как, хён? — вполне резонно ожидая ответной откровенности, спросил его как-то Хёнджин, подливая в его бокал пива. — Какие тебе нравятся? И как? «А мне нравятся длинноволосые пухлогубые альфы с глазами-полумесяцами и длинной шеей, в которую бы вцепиться зубами, чтобы ты захрипел, зашёлся стоном подо мной и …» — грустно подумал Сынмин, но только пожал плечами. — Да я же бета, — сказал он тоскливо. — Мне как-то знаешь… особо выбирать не приходится. Максимально расплывчатая ересь. Потому что на Кима заглядывались очень многие омеги. И если бы Хёнджин был в его группе, то эта ложь бы не прошла. Но он не был — так что проглотил, ободряюще хлопнул Сынмина по плечу и улыбнулся: — Они идиоты, эти омеги, хён. Ты очень классный. Ты лучше всех. — И на удивлённый взгляд Сынмина твёрдо пояснил: — Ты умный, добрый и сильный. А то, что говорят о твоём сучьем характере, — так это ерунда. Ты никому ничего не обязан доказывать, хён. Сынмин моргнул пару раз удивлённо и молча кивнул, тихо тая от этих странных, но таких нужных ему слов. И всё бы ничего, но Хёнджин не остановился на перечислении своих побед. И о развлечениях со своей новой пассией стал рассказывать чуть ли не в подробностях. Подавившийся от этой непрошеной откровенности Сынмин, истекая, как анчар ядом, острой ревностью, попробовал намекнуть ему, что его, Сынмина, это не касается и главное — не интересует, но Хёнджин с чисто альфьей наглостью проигнорировал эти намёки и с ещё большим жаром стал рассказывать об этом своём новом омеге, который, по его словам, был просто невообразимо хорош и раскрепощён в постели. Вот, например, в прошлый раз они попробовали … — Так, Джинни, — прервал его, скрипя зубами от злости, Сынмин, — меня ведь это не касается, да? С чего бы мне это слушать? Я терпел твои рассказы о том, как ты соблазнил Союна, как ты добился, а потом трахнул Минджина, как ты уговорил ублажить тебя прямо на паре Сонги… Видишь, я всё помню и полностью проникся тем, какой ты у нас суперлюбвеобильный альфа-самец. Но… — А хочешь, это коснётся и тебя, хён? — вдруг спросил, лукаво прищуриваясь, Хёнджин. Сынмин нахмурился и качнул, не понимая, головой. — Мы с Юнмином хотели попробовать тройничок. Я предложил тебя как третьего, он сказал, что с бетой будет идеально. Ты как? — Спятил? — неприязненно спросил Сынмин. Ещё не хватало не только слушать, но и видеть, как тот, кто ему так нравится, трахает какого-то там золотоволосого омежку. Но Хёнджин не обиделся и не расстроился. Он стал уговаривать. Жизнь только одна, хён. Попробовать втроём — это же мечта любого альфы, нет? Омега сладкий и на всё согласен, так что хён сможет попробовать всё, что хочет, с ним… с ними, хён. Пока молоды, хён. Номер в лав-отеле на ближайшие выходные эти развратники уже сняли, так что — ну чего ты, хён. Не понравится — уйдёшь. Хотя тебе понравится, поверь, хён. Секса у Сынмина не было уже пять месяцев — вот как поселили с ним рядом проклятого искусителя Хван Хёнджина — так и не было. Потому что не хотелось. Ни на кого и смотреть не мог. «Ведь этому кобелю всё равно с кем, — горько подумал Сынмин. — Откажусь я — найдёт себе кого-то другого. А тут… может, удастся хоть полапать его… в порыве страсти так сказать… На голого на него посмотреть, не стесняясь своего стояка, а то надоело в душ бегать, после того как он утром приходит в одних боксерах «пообщаться и добренького утречка пожелать». Почему нет, в конце концов? Хван прав: когда ещё получится?» — Я подумаю, — сердито сказал Сынмин. — Да? Отлично! Мы будем тебя ждать в субботу, хён! Отель на сутки заказан, мы с Юнмином на шесть там договорились. А ты приходи, как сможешь. Мы будем тебя ждать, хён. — Он посмотрел на него нечитаемым взглядом и пошло облизнулся. — Очень ждать. Оба. Сука. Теперь Сынмину это приснится и он снова будет утром кусать ладонь, ублажая себя в душе, чтобы хоть немного успокоиться. Да, он пойдёт в этот отель. Трахнет этого омегу и отобьёт его у чёртова соседа-развратника. Хочет — получит.

***

Суббота настала достаточно быстро и даже как-то неожиданно, хотя всю неделю Сынмин только и думал, что об этом «мероприятии», на которое согласился от отчаяния и злости, но теперь мысль о нём распаляла его всё сильнее. Незнакомый и на всё согласный омега, обнажённый Хван рядом, под рукой… Уж Сынмин найдёт возможность дотянуться. И наплевать, если это будет странно. Страсть, желание, атмосфера вседозволенности, откровенность разврата — все дела… К шести он, конечно, не пошёл. Просидел в библиотеке до шести тридцати и вернулся в общежитие. Принял душ, переоделся и — полетел, полный нетерпения и желания. Дверь в номер тихо открылась, стоило лишь провести ключ-картой, оставленной утром на его тумбочке Хёнджином вместе с запиской «Мы будем тебя очень ждать, хён», из-за которой у Сынмина сердце чуть не выпрыгнуло из груди — от радости и злости одновременно. «Мне только ты нужен, глупый альфа, — зло подумал он. — И я тебя так или иначе получу». Номер был двухкомнатный, и сладкое рычание Сынмин услышал уже от двери. Картина, открывшаяся ему, когда он подошёл к спальне и застыл в дверях, была не просто горячей — обжигающей. Полностью обнажённый Хван сидел, откинувшись на руки, на краю постели, он широко раздвинул длинные красивые ноги, а между ними мерно ходила золотокудрая голова омеги. Хван откинул голову назад, он чуть поддавал бёдрами, трахая послушный рот юноши, сидящего перед ним на коленях и вцепившегося в его бёдра, и рычал. Именно так, как всегда хотелось услышать Сынмину, — жадно, страстно, низко. Бета невольно загляделся на скульптурно вылепленный торс альфы, на его широкие плечи и мускулистые руки, напрягавшиеся от удовольствия. Ким положил руку на свой член прямо поверх одежды и стал чуть поглаживать — до того возбуждала его эта картинка. Он смотрел на прикрытые глаза Хёнджина и его пухлые губы и представлял, как эти губы вот так же трудолюбиво и послушно скользят по его достоинству, которое сейчас гладила его рука. На омегу он не смотрел — только на Хвана. И тот почувствовал его пристальный взгляд, открыл глаза и хищно улыбнулся. — Хён, ты пришёл... — хрипло сказал он и положил руку на макушку остановившегося и тоже уставившегося на Сынмина милыми круглыми глазами омеги. — Не прерывайся, Юни, не отвлекайся, с хёном ты познакомишься чуть позже, детка. — И надавил, заставляя вернуться к прерванному минету. Омега недовольно хмыкнул, но послушался. — Раздевайся, хён, — так же хрипло сказал Хёнджин и кивнул головой на дверь в глубине комнаты. — Душ там. — Он снова прикрыл глаза и низко застонал: — Да, малыш… вот так… Глубже, Юни… возьми глубже, детка… Сынмин молча прошёл в душ и, раздевшись, уставился тяжёлым взглядом в зеркало. Из комнаты стали доноситься не только рычания, но и сладкие нежные стоны омеги — видимо, Хван перешёл к активным действиям. «Ты уверен? — спросил он у своего отражения. — Ты точно уверен?» Сынмин прислушался и уловил жадное рычание Хвана. «Уверен, — ответил он себе. — Этот шанс я не упущу». Когда он вернулся в комнату, мягкий свет бра тепло скользил по двум обнажённым телам на постели. Было тихо. Утомлённые, любовники лежали каждый на своей половине постели и отдыхали от страстного и громкого финала, который Сынмин, скрипя зубами от злости, выслушал от начала и до конца. Он стал в изножье постели и насмешливо посмотрел на них. Омега был хорош: стройный, с тонкой талией, красивыми руками с небольшими, приятными глазу мускулами, розовыми горошинами сосков на подкачанной груди, упругой круглой задницей и красивой шеей, на которой красовалось несколько засосов. Он был очень симпатичным: с длинными ресницами, румяными щёчками и нежными губами, блядски блестевшими то ли от слюны, то ли от спермы. Сынмин даже не посмотрел на Хёнджина — ему захотелось облизать эти губы и попробовать на вкус то, в чём они были. Как будто в ответ на эти мысли омега открыл глаза и медленно и призывно улыбнулся. — Мин Юнмин, — нежным и звонким голосом представился он и приподнялся на локтях. — Ким Сынмин, — усмехнулся бета. — Познакомились? Можно начинать? — Иди ко мне, хён, — прожурчал нежный голос. — Я весь твой. Сынмина повело от этих слов. Он быстро подобрался к снова улёгшемуся омеге и навис над ним, пристально рассматривая его лицо. А потом жадно приник к его губам. Солоновато. Значит… значит, он сейчас по сути пробует Хёнджина. От этой мысли повело ещё сильнее, и он стал целовать жёстче, грубее, зажал омегу в своих объятиях и жадно стал толкаться в послушно приоткрытый рот, имитируя проникновение и настойчиво скользя по узкому жаркому языку омеги своим. Встало мгновенно, да так, что он зарычал от страсти. И в это время горячие руки скользнули по его плечам и сильное тело прижалось к нему сзади, а на ухо ему зашептали горячо и приятно до острых мурашек: — Ни о ком не забыл, хён? Я же могу тебя приласкать, пока ты трахаешь рот моего омеги? Сынмин, закрывая глаза, только и смог что кивнуть и помычать согласие, потому что Юнмин прижал его к своему рту, не давая оторваться и страстно кусая губы. Руки Хёнджина стали нежно оглаживать спину Сынмина, скользнули по его талии на живот, прошлись вверх и закружили по ареолам сосков. И бета страстно застонал в поцелуй, когда Хёнджин начал потирать нежные и уже крепкие горошины между пальцами. Сынмин крепко сжал в руках омежье тело и впился зубами в шею. — Ахм…аххх… — застонал Юнмин. — Тиш-ше-е… осторожнее…. Умоля-я-яю… Ты съешь меня… А Сынмин и хотел съесть, потому что руки Хвана, огладив бёдра беты, сошлись на его члене. — Ты такой большой, хён, — шёпот был немного удивлённым, но больше в нём было всё-таки восхищения. — Юнмин, детка, наш хён приготовил для тебя сладкий подарок, ты ведь попробуешь его на вкус? — Да-а-а, — простонал омега, всё ещё чувствующий на своей шее страстные покусывания беты. — Хё-ё-ён… Хочу попробовать тебя... Сынмин отпустил его, приподнимаясь, и Хван потянул бету на себя, заставляя встать на колени и выпрямиться. Сынмин остро почувствовал спиной крепкую рельефную грудь альфы, чьи руки были всё ещё на члене Сынмина — гладили, ласкали, обводили по контуру вены и возбуждали безумно. Юнмин встал перед Сынмином на четвереньки и, скользнув тонкими пальцами по основанию, взял его член в рот сразу наполовину, а потом стал, помогая себе рукой, умело сосать. Сынмин глухо зарычал и откинулся на услужливо подставленное плечо Хёнджина. Тот руками водил по его груди, а потом внезапно прижался к заднице членом, стоящим так крепко, что Сынмин невольно простонал от изумления: природа прямо конкретно не обделила Хвана. И это богатство сейчас страстно тёрлось об обнажённую задницу беты, пока Хёнджин одной рукой прижимал его к себе, а вторую положил на голову ублажающего Кима Юнмина и задавал ему темп параллельно со своим. Сынмин почувствовал неладное, когда член Хвана скользнул вдоль между его половинок и прошёлся по сокровенному месту, он попытался торопливо отодвинуться от альфы и остановить его руку, но тот только прошептал ему, снова обжигая ухо: — Тшш… хён, не вырывайся… Мой сладкий хён, как же я мечтал вот так зажать и попробовать тебя… И он рукой скомандовал Юнмину ускориться, потому что бета в ответ на эти тревожно-неправильные слова альфы дёрнулся в растерянности, но движение горячих, плотно держащих его губ внизу, заставило Сынмина оставить мысль о том, чтобы вырваться. Он прогнулся, пытаясь насадить Юнмина глубже, войти в его жаркий рот дальше, и ухватил его макушку поверх руки Хвана. — Тебе нравится, как работает ротиком наш омежка, хён? — снова прошептал ему на ухо Хван. Сынмин открыл рот, чтобы ответить «Да», но руки Хвана в это время начали ощупывать его бёдра, а потом альфа чуть отпрянул от Кима и стал жадно сминать его ягодицы, иногда шлёпая их и целуя спину выгнувшегося от неожиданно приятных ощущений Сынмина, застонавшего горячо и пошло. Хван, полапав его, внезапно отстранился и через несколько секунд оказался за спиной виляющего задницей Юнмина, который, видимо, очень любил доставлять удовольствие ртом, потому что его стоны были до того страстными, что отдавались по всему телу Сынмина волнами колкого удовольствия. Хван одним движением, резко вошёл в омегу, заставив того громко замычать от неожиданности, и Сынмин, получивший сладкие вибрации, пробившие до кончиков пальцев, чуть не кончил. Хёнджин же начал двигаться — мерно, резко, с оттяжкой — и, вбиваясь в тело, которое они брали сейчас вдвоём, не сводил взгляда с Сынмина. Бета, который под этим взглядом стал невольно поддавать бёдрами, безжалостно трахая рот Юнмина, в ответ жадно обшарил прекрасное лицо Хвана взглядом и теперь, закусив губу, пристально смотрел, как оно искажается звериной страстью. И у Кима создалось полное впечатление, что, буквально втрахивая омегу в него, Сынмина, заставляя своими жёсткими толчками Юнмина брать член беты глубоко, двигаться на нём ритмично и размеренно, Хёнджин брал не парня между ними. Хёнджин брал самого Сынмина. Этот горящий взгляд был откровеннее и понятнее любых слов. Хван точно представлял под собой вовсе не задницу нежного омежки. Он откровенно ел Кима глазами, а мысленно — бешено и остервенело вколачивался в нутро своего хёна. Вот только отвечал ему Сынмин не менее откровенным взглядом. И губы на члене своём представлял не нежные и мягкие, а эти — наглые, пухлые, скалящиеся во всё понимающей, торжествующей улыбке. — А ты ведь хочешь меня, хён, — прохрипел Хёнджин, делая последние, завершающие толчки. — Как же ты меня хочешь, мой … милый … хён … агрхм… Да-а-а… И Сынмин от этого невозможно пошлого и прекрасного в своей страсти Хёнджина тут же излился в рот томно стонущего от сладкой муки Юнмина, который кончил чуть раньше Хвана, но, умничка, довёл своих партнёров до оргазма, продолжая правильно и красиво двигаться между ними. Сынмин опустил руку на алую и горячую щёку омеги и поднял его лицо, впиваясь взглядом в расфокусированные и полные сладких слёз тёплые карие глаза: — Ты прелесть, Юни, — сказал он, проводя большим пальцем по мокрым губам омеги. — Ты такой умница, мой нежный. Юнмин заулыбался и прикрыл благодарно глаза. Хёнджин же, осторожно выйдя из омеги, провёл языком от выемки между его половинок до затылка по прогнувшейся от удовольствия спинке и прошептал в ухо содрогнувшемуся от удовольствия Юнмину: — Спасибо, солнышко, ты был великолепен. — И всё это — не сводя пристального откровенного взгляда с Сынмина, который проследил это движение, невольно резко вдохнув и выдохнув — таким обжигающе-провокационным оно было.

***

— Понравилось, хён? — услышал Сынмин за спиной. Всё бы ничего, только он принимал душ после всех их игрищ. Хёнджин на руках отнёс сначала туда Юнмина и, быстро выкупав полусонного омежку, завернул его в пушистое большое полотенце и уложил спать, пока Сынмин пошёл обмыться. Бета прикрыл глаза и покачал головой. Хёнджин нарывался. — Ничего, что я тут голый и душ принимаю? — устало спросил Ким. — Ну, мне кажется, что после всего, что было, стесняться нам друг друга как минимум странно? — негромко спросил Хёнджин, и Ким услышал, как альфа запирает дверь ванной. Сынмин не стал поворачиваться, и через несколько секунд к нему нахально прижались и обняли за талию. — Ты такой чувственный, мой милый хён, — промурлыкал ему в ухо неуёмный альфа, его руки стали медленно и лениво оглаживать тело Сынмина, а потом одна из ладоней сжалась на ягодице беты и стала её жадно сминать — как тогда, во время секса, и томный голос нежно промурчал в ухо: — Задница у тебя зачётная, хён, её так приятно… Договорить наглец не успел. Сынмин развернулся резко, ухватил его за плечи, крутнул и вжал лицом в стенку, нажимая одной рукой на голову, а второй обхватывая поперёк тела. Затем без предупреждения он прикусил мочку ахнувшего и чуть застонавшего Хёнджина, резанул по ней зубами так, чтобы было наверняка больно, и по дёрнувшемуся Хвану понял, что получилось. Тогда он отпустил её и заговорил низким и глухим голосом в ухо растерянно и рвано дышащему тонсену: — Ты затрахал тормозить, Джинни, знаешь? Я тебе не сладкий хён, не милый хён, неужели ты этого не видишь? Да, я хочу тебя, страстно хочу, как ты правильно догадался. Только я не лечь под тебя хочу, сладкий. Я разложить тебя хочу. Зажать вот так около стены, стянуть твои долбаные боксеры, в которых ты светишь по утрам передо мной, и войти в тебя — до конца, по яйца, чтобы ты, сука, меня почувствовал в себе так глубоко, как только можно. Чтобы ты хрипел и рычал моё имя, пока я буду втрахивать тебя во все поверхности у нас в комнате, включая пол и потолок. Чтобы ты больше не смел мне рассказывать, как сосут тебе твои шлюхи, потому что твой чудесный ротик будет занят моим членом, а мысли — тем, как ещё я могу выбить из тебя дурь или какую смазку ты предпочтёшь в следующий раз. Видишь ли, мой сладкий, я тебя хочу так давно, что… Теперь договорить не получилось уже у Сынмина, который увлёкся, жадно водя носом по шее Хёнджина и сжимая его бедро горячими пальцами, и чуть отпустил руку, прижимавшую голову альфы, чем тот немедленно воспользовался и выскользнул из рук распалённого собственными жаркими откровениями Кима, толкнул его и через несколько секунд молчаливой борьбы прижал Сынмина спиной к прохладной плитке стены и свёл его руки у него над головой, опираясь на них своей рукой, а второй схватил хёна за подбородок и стал жадно кусать его губы. Сынмин чуть не задохнулся от изумления, возмущения и восторга, нахлынувших на него одновременно. Хёнджин кусался так отчаянно и страстно, как будто хотел выпить из губ Сынмина жизненно необходимую ему силу. — Стой, стой… Хван… стой, — пытался увернуться от его настырного рта Сынмин, едва успевая ухватить воздуху, чтобы не задохнуться. Хёнджин впился в губы в последний раз и прокусил нижнюю, так что Сынмин громко вскрикнул и зашипел от боли. — Спятил?! — крикнул он, пытаясь безуспешно вырвать руки из железной хватки альфы. — Совсем рехнулся? Мне больно! Хёнджин смотрел на него каким-то странным пьяным взглядом и облизывался. — Ты мой, хён, — хрипло сказал он. — Теперь ты мой, понял? Ты меня попробовал, я — тебя. Теперь ты только мой. — Нихера я не твой, Хван! — возмутился Сынмин. — Ты не понял? Я трахнуть тебя хочу! А не подставить тебе свою задницу! Мы не сможем быть вместе! Мне ни с кем … — Я согласен, хён, — отрывисто выдохнул Хван. Сынмин замер, хлопая ресницами и не веря своим ушам. — Я согласен с тобой попробовать. Всё равно мне без тебя никак. Я пробовал отказаться от тебя, хён. Не могу. Год смотрю на тебя — и не могу больше. А ты непробиваемый. Я еле коменданта уговорил подселить меня к тебе, вожусь с тобой, прыгаю, как собачка, — а ты... Как я тебя ни соблазняю — ты ни в какую. Только чуть мягче и теплее стал, а так — альфач настолько, что тошно. Я согласен попробовать лечь под тебя, мой сладкий хён, если ты потом сделаешь то же самое для меня… — Что? — растерянно переспросил Сынмин, хотя прекрасно всё понял. Но так как всё происходящее было похоже на какой-то невероятно странный и несбыточный сон, то он всё же уточнил: — Что? В смысле? — Я дам тебе, хён. Сделаешь со мной всё, что захочешь. И столько раз, сколько захочешь. Но потом… Потом ты отдашься мне, хён. И я возьму тебя — так, как хочу, и столько раз, сколько захочу. — Это … это в смысле я тебя ночь трахаю, а потом ты меня? — снова занудно переспросил Сынмин. — Сука, как же мне тоже хочется иногда тебе рот своим членом заткнуть, хён, — раздражённо и страстно прорычал Хёнджин и снова впился в губы Сынмина. Тот застонал: укус Хвана ответил острой болью — и оттолкнул дурного альфу. — Придурок! Ты же меня укусил! — сердито поговорил он, трогая пальцем рану. — Разрешаю отомстить мне, хён, — прошептал Хёнджин и прижался к нему, опускаясь лицом в выемку плеча. — А как же милый омежка там, в постели? Плакать не будет? — насмешливо спросил Сынмин, с невероятно счастливым облегчением заключая Хёнджина в свои объятия. — Я ему неплохо заплатил за этот спектакль, хён, — промурлыкал Хёнджин в ухо Сынмину. — Неужели ты думал, что я смогу разделить того, кто мне нравится, хоть с кем-то? Даже с тобой, хён? — Су-у-укаа-а-а… — прошипел Сынмин, мстительно сдавливая Хвана так, что у того захрустели кости, а сам он жалобно застонал. — Так мы с тобой поимели шлюху? — Ахаа-а-а... хё-ё-ён… ну больно же… Юнмин — элитный эскорт, так что я не поскупился, чтобы затащить тебя в постель, мой милый хён… Оцени это, а не ломай мне кости… — Я оценил, поверь, Хван Хёнджин, — зло ответил Сынмин. — И все твои рассказы о том, как ты с ним развлекался, которыми ты мне уши полоскал две недели, пока я сходил с ума от ревности — это я тоже оценил. И моя благодарность не заставит себя ждать. Надеюсь, ты любишь жёсткий секс, скотина. — Обожаю, хён, — жарко прошептал ему в ухо Хван. — Но я буду тебя трахать медленно и со вкусом, чтобы ты меня прочувствовал каждой своей клеточкой… Сынмин прикрыл глаза и улыбнулся, зарываясь пальцами во влажные волосы на затылке ненормального у себя в объятиях. — Буду ждать с нетерпением, Джинни. Буду ждать с нетерпением…