Эмоция, способная убить

      Лиса стала очень плохо спать с того самого момента, как стала принимать наркотики: она то ворочалась, то смотрела в стену, то на Джису рядом, и теперь, когда рядом спал Чонгук, она остро ощутила бессонницу. Она всё время смотрела в потолок, когда Чонгук крепко обнимал её под грудью, и старалась занять себя хоть каким-то мыслями. Конечно, Лиса не понимала, зачем это сделала: доверилась Чонгуку, переспала с ним, получила удовольствие… И из-за этого всего было страшно: она стала слишком импульсивной в своих решениях, слишком быстро их принимала и потом жалела, не зная, кого в этом винить — себя или же того человека, что не стал препятствовать. В данный момент она винила только себя, не Чонгука, в глазах которого она видела сожаление, и ей просто хотелось исчезнуть. Резко и внезапно.       С неё хватит.       Как только Чонгук чуть-чуть ослабил хватку, Лиса скользнула с кровати и опустила ноги на холодный пол. Косточки лодыжек выпирали в стороны, пальцы, такие тонкие, грозили сломаться, и глядя на собственное отражение в зеркале, стоящем практически около дивана, впервые ощутила отвращение. Не из-за того, что она жирная, как говорил Тэхён, не из-за того, что она некрасивая, нет. Она ощутила отвращение к своим костям: видела их, чувствовала, ощущала, как они то горели, то ныли, то будто бы желали выбраться из её тела. Стало даже как-то смешно: вот этот сосуд, вот эти кости, были домом для неё: мышцев, органов, души, которая была уже изорванной тряпкой, помещённой между рёбрами. Она осторожно встала на пол и стала искать одежду, стараясь лишний раз не шуметь. Её тошнило от самой себя, от всего, что с ней происходило, и хотела хоть куда-нибудь подальше от прошлой жизни.       Рюкзак Чонгука оказался непозволительно близко, и Лиса осторожно нашла в нём то, что ищут люди, привыкшие к практически ежедневной дозе. Она не собиралась лечиться прямо сейчас, может, в будущем, когда моральное состояние станет более нормальным и менее отчаянным, чем сейчас, и потому, как только несколько зип-пакетов оказались в кармане толстовки, она ощутила нечто похожее на успокоение. С этим ей станет легче, с этим забудутся проблемы, она будет лишь наслаждаться спокойствием и расслабленностью. Либо она может банально это продать, чтобы улететь из этой страны в принципе и начать новую жизнь. А потом, как глупая героиня романов про взросление, окончательно сломается, потому что рядом не будет никого, кто способен её поддержать.       Стоп. В книгах такого не бывает — в книгах главных героинь находят главные герои, прижимают к себе, называют «дурёхами», а потом выслушивают тонны соплей о том, как же им, девушкам, жаль себя. Лису окатило, словно волной, презрением к таким девушкам и тем более к самой себе, а потом она покачала головой и решила: «К чёрту. Буду поступать так, как знаю».       Лиса, которая особо мира не знала, повязла в танцах, в любви к неправильному человеку — да поступает так, как знает? Удивительная смелость, граничащая с безумием. Ей предложили хороший вариант, как можно поступить дальше, что можно сделать, чтобы не ощущать себя поношенной секс-куклой, которую выбросили, потому что нерадивый хозяин воспользовался ею и проколол, потому что не понравилась. И она убегает от этого варианта, убегает от простого будущего, где ей подлечат, а потом она сама не постесняется вернуться в люди.       Было ли то, что она сейчас творила, импульсивным поступком? Конечно же. Но ей в данный момент казалось это правильным, и никто не мог убедить её в том, что она поступает не по совести с самой собой, борется с ветряными мельницами и ловит руками воздух. А Чонгук спал и не мог даже ничего ей сказать, мол, не уходи, я помогу тебе.       Если человек не хочет, чтобы ему помогали, — его не переубедишь в необходимости помощи. И Чонгук, какой бы силой ни обладал, какие бы доводи ни приводил, всё было бесполезно в случае с Лисой, что уже выскальзывала из его квартиры, морщась от боли в руке — рана ныла, когда она нажимала на ручку, выла, когда Лиса шла к лифту, решила, что можно разорвать всю оставшуюся плоть, когда она спускалась на первый этаж. Потом она выбежала из дома и просто пошла куда глаза глядят — сердце тревожно билось, но она хотела оказаться как можно дальше отсюда.       И не возвращаться.       Никогда.       В кафе, где она решила взять кофе, в туалете раздробила кристаллы и втянула в себя, не ощущая более той эйфории, что всегда присутствовала, просто расслабилась, а боль отступила, впитываясь под кожу, как самый обычный крем для тела, и из-за этой аналогии стало смешно, что кофе даже пилось медленно. Приступы смеха заставляли других людей обращать на неё внимание, поворачиваться, укоризненно глядеть, но Лиса кланялась, извинялась, но не могла перестать. Так много всего изменилось, так много поменялось, что она вполне себе могла сойти с ума и, честно признаться, делала это с завидной регулярностью, по крайней мере, внутри себя. Посетители покосились на неё пару минут, а потом и вовсе забыли, отвернулись, стали обсуждать иные дела. Погода, отношения, учёба — боже, в данный момент для Лисы всё было таким неважным, всем таким скучным, что хотелось просто лишний раз потрясти головой, но сначала надо добить кофе.       А на улице в отведённом месте выкурить сигарету, потому что штрафы платить — дорого, а лишних денег сейчас нет ни на что.       Так и получилось: Лиса допила кофе, выбросила бумажный коричневый стаканчик с пожеланием хорошего дня в урну, передёрнулась и вышла, на ходу доставая пачку сигарет и зажигалку. Глазами поискала место, где можно хотя бы постоять — посидеть и покурить нигде не представлялось возможным, и как только заметила разрешающий знак, сразу же пристроилась под ним и подожгла сигарету. Требовалось за это время решить, что делать сразу после: искать отель, связываться с родными или попросить доступ в компьютерный клуб или библиотеку, где доступ к интернету будет бесплатным или же за совсем уж бесценок.       Немного побродив по кварталу, Лиса всё же нашла более-менее подходящий ей капсульный отель с неплохой посуточной стоимостью, скидками для студентов и скидками для тех, кто берёт жильё сразу на две недели. Честно, эти условия были словно сказочными, но перечеркнуло всё то, что здесь даже завтрака не было. Чтобы выпить кофе, который хотя бы на плаву её держал, необходимо было бегать в соседнюю кофейню, а там кофе с наценкой и даже простой американо стоит слишком уж бешеных денег. Наверно, ей стоило уйти чуть дальше от районов, где привыкли видеть толстые кошельки иностранцев, да и другие люди её тоже явно принимали за иностранку, пытаясь начать диалог на английском, но натыкались на преграду в виде:       — Я знаю, о чём вы болтаете. «Страшная иностранка», хотя мне недавно говорили, что я полностью соответствую стандартам красоты в Корее. Прошу, оставьте своё лицемерие. Себя фотографировать я не разрешаю, и если где-то всплывёт моя фотография — я найду вас и расправлюсь сама, без участия полиции.       И от неё уходили.       Точнее, даже отбегали, потому что Лиса мало того что выглядела нездорово худой, так ещё и в принципе выглядела болезненно, бледно и так, будто бы развалится если не через несколько минут, то через несколько дней. В каком-то смысле она была бы рада и умереть сейчас, не испытывать ломки, нужды и сомнений, но, с другой стороны, в Таиланде ждала семья. И возможно, сегодняшний день — последний, когда она сможет с ними нормально поговорить. А уж потом посмотрит, захотят ли они принять блудную дочь к себе.       И конечно же, сквозь горечь Лиса чувствовала, что примут. Просто ей хотелось, чтобы жизнь окончательно дала ей понять, что жить ей не надо — оно того не стоит. Ей просто надо… потеряться. Как в Японии есть понятие «сёкося» — люди, которые уходят из дома и никогда не возвращаются. И Лисе стало вновь смешно, как в кофейне: явно все и так ломают голову, где она, с кем она, не догадываясь, что она может быть если не в полном здравии, то частичном, если не в радости, то хотя бы не в печали, и возможно, она уже нашла людей, что ей помогут. Был один. Да и то Лиса испугалась своих же чувств и даже внутренней зашоренности.       А может, вернуться?       Перебив эту мысль простым: «Нужно найти курилку на обратном пути», Манобан пошла в компьютерный клуб, где оплатила час посещения и сразу же села за стол, принимаясь входить в один из аккаунтов социальной сети, где была связь с мамой. Написала ей, чуть-чуть подождала и вдруг поняла: а может, та не ответит, потому что на работе? У неё всё же есть своя жизнь, увлечения, работа, сад в доме… но мама, будто чувствуя, ответила через две минуты:       «Лиса, с тобой всё хорошо? Мне позвонили из университета и сказали, что ты давно не появлялась на парах. Куратор не знает, где ты, подруги не знают, где ты. Напиши, и я скажу, чтобы тебя забрали оттуда, где ты остановилась».       «Мам, ты никогда не хотела исчезнуть, чтобы ни с кем больше в этой жизни не говорить?»       «Ты на что намекаешь?»       «Вот и я сбегаю. От всего, что навалилось. Просто устала и поняла, что не справляюсь. Прости, что не оправдала ваших с папой надежд. Не ищите меня».       Грёбаная драма квин.       «Я тебе в следующий раз, как встречу, такое устрою, Лиса, что тебе покажется раем то время, когда ты жила без меня и папы! Видано ли дело — за её обучение в другой стране платят, все её прихоти выполняют, а она! Ты ведёшь себя, как последняя шваль, Лалиса Манобан, и я буду рада, если с тобой что-то случится и ты никогда больше не вернёшься в наш дом!»       Письмо оказалось прочтённым Лисой, и она улыбнулась сквозь выступившие на глазах слёзы. Хотела боли? Получай. Хотела разрубить отношений с родными? Вдвойне получай. Все те слова, что сказала мама, как аналог отречения от родительского дома, и они не отрезвили — нет, просто поместили в уныние ещё большее, чем было до этого, и девушка вышла из аккаунтов, завершая сеанс. Оплаченный час не прошёл, а делать больше ничего не хотелось, потому просто без лишних вопросов и разъяснений, может ли она вернуть деньги, вышла на улицу. В животе заурчало.       Значит, жива.       Так и потянулись дни, когда она жила на последние деньги в капсульном отеле, вроде бы даже спала, свернувшись в комочек, под тонким одеялом, и почему-то боялась не проснуться. Со смехом думала, что, мол, вот помрёт здесь — а горничная, видя табличку «Не беспокоить!», не станет долгое время приходить, пока уже не пожалуются соседи на вонь. Да, это будет не просто плохой запах, это будет именно вонь, нестерпимая, режущая глаза и заставляющая с ужасом убегать. Так её и найдут: под одеялом, на подушке, с распахнутыми глазами и истерзанную голодовкой. Истерзанную собственными амбициями, страхом и ужасом.       Она не ела уже много дней, а организм будто и не торопился умирать, как она того и хотела. Наоборот, отчаянно набрасывался на людей, от которых шёл аромат пищи, а потом и вовсе смогла устроиться хоть на какую-то работу, да и то лишь на пару дней: хостесс не должны быть такими уж худыми, как ей сказала управляющая, и её настоятельно попросили сначала привести себя в порядок, а потом приходить. К её работе вопросов не было — деньги за отработанные смены выдали, ласково попрощались и даже попросили прийти в качестве гостя, но…       Лиса знала, что не вернётся.       Раздавала листовки на улицах, клеила рекламные объявления, чтобы хотя бы крышей себя обеспечивать, купила растворимый кофе и каждый день утром пила по две кружки. Знала, что это плохо и вредно для организма, курила в туалете, смахивая пепел в туалете и с каждым часом ощущала себя всё хуже и хуже. Будто силы уже не просто высасывают из жил, а достают с самого дня и вытаскивают на поверхность. Организм подавал уже сигналы о помощи в глазах, в трясущихся руках, и даже наркотики перестали глушить чувства хотя бы на час.       У Лисы развилось привыкание. Это — самый настоящий и печальный исход употребления, потому что она не знала, что ей поможет ещё в том, чтобы не чувствовать абсолютно ничего.       Может, действительно устроить самоубийство?       Именно поэтому Лиса решила напиться. Перед смертью не надышишься, но напиться можно. Даже нужно. Тогда будет быстрее течь кровь, опьянение не даст себе помочь, а инстинкт самосохранения притупится или вовсе отключится, оставив после себя инстинкт свернуться комочком и закрыть глаза. В номере отеля её ждёт ножик: небольшой, с узким лезвием, и полное отсутствие связи. Её исчезновение заметят лишь через два дня, ведь они — последние дни, которые Лиса может легально жить в номере. Её захотят выселить… а выселять-то будет некого.       Именно в тот день, злая, как собака, от голода, от выпитого алкоголя и страшного будущего, на которое всё же решилась, Лиса и пересеклась с Чонгуком. Как он узнал, где она — лишь Богу известно. Потому и плакала, что облегчение накатилось. Потому и рассказывала всё, о чём Чон не знал, через боль, потому что жить уже не просто невыносимо — нереально. Именно поэтому он сказал точно, что поможет, главное, чтобы она не убегала.       И Манобан с тревогой поняла: не убежит. Не в этот раз. Если попытки бегства оканчиваются неудачей, значит, пора их бросить. И растворилась в объятиях Чонгука, лёжа на его кровати.