Эмоция, способная убить

      Чонгук порой жалел, что пошёл обучаться ни на экономиста, бухгалтера или кого-то ещё, кто связан с цифрами и расчётами, а на актёра. Что может делать актёр в бизнесе? Талантливо разыгрывать партии из Шекспировских пьес? Равняться на известных актёров в мастерстве пантомимы? Или же наизусть знать все перекрёстные диалоги в стиле Квентина Тарантино, которые не понадобятся даже тогда, когда словно попадёшь в один из его фильмов?       В любом случае, Чонгука можно было назвать прилежным студентом, а уж то, что его захватывали цифры, расчёты и подсчёты — это дело десятое. Со временем он научился чувствовать рынок, в котором работал, смог разобраться с теми, кто присылает качественный товар, и так как монополии в данном бизнесе в Корее не существовало, уживался кое-как с другими людьми, которые были охочие до денег, и отходил в сторону, но если напирали на него лично, то приходилось брать оружие.       В большинстве своём оружие ему осталось от дяди, как и его нелегальный бизнес. Легальный пришлось продать, потому что он будто бы приносил больше убытков, чем прибыли. Дядя решил передать всё племяннику, а не брату, потому что он видел с самого детства, что Чонгук смышлёный и справится со всеми невзгодами, но почему же всё доставалось через пот, слёзы и кровь? Чона никто не учил, как строить бизнес, не учил искать и находить подводные камни, лавировать и ухищряться, и этот самый бизнес был причиной, почему сначала Чонгук лечился от алкоголизма, а потом и был выгнан из университета.       Да, все знали, что он продавал наркотики, потому что кто-то из младшекурсников на него настучал. Но благо до полиции не дошло, хотя это было очень странно — репутация университета всё равно давно подмочена, одним дилером больше, одним меньше, руки всё равно чистые, документы тоже, потому что ни в чём таком Чонгук раньше замешан не был. Он решил не скандалить, что его выгнали после четырёх лет обучения, просто сделал выводы. А самое главное — понял, что руководство университета не стоит его внимания.       Зато появилось время заняться бизнесом.       Хотя бизнесом это нормальный человек и не назовёшь.       Дядя как-то говорил, ещё до своей смерти, что «не всё ли равно, как заработаны деньги, если всё равно на них покупаешь всё необходимое?» От его рук пахло в тот момент смазкой — он чистил охотничье ружьё, собирался съездить в горы и поохотиться, а изо рта несло крепким табаком. Он был заядлым курильщиком, и совсем недавно это его и сгубило — рак лёгких, четвёртая стадия, он просто выплюнул кровавые сгустки, а потом метастазы потекли по нервам и сосудам, разносясь по всему телу. Хоронили в закрытом гробу по желанию вдовы — по её словам, он был «просто ужасен»: худой, бледный, со следами болезни, он хранил запах табака и гнили даже после того, как был закопан в могилу. Чонгук с того времени остался совсем один, его не особо интересовали отношения, он решил с головой погрузиться в подводные камни торговли наркотиками и стал на рынке если не первым, то вторым человеком, к которому бегут за товаром.       Зачастую он разносил всё сам, потому что не доверял курьерам, был в сто раз осмотрительнее, чем они, и знал такие закоулки и подворотни Сеула, в которых можно оторваться. Он имел несколько поддельных паспортов, связи и — самое главное, — острые глаза и длинные ноги, а ещё способность подчищать о себе информацию везде, где только нужно. Он торговал, чтобы были деньги на будущее, потому что у него было много планов, и зачастую ему было всё равно, какие последствия будет у тех, кто купил у него нечто запрещённое, но всё уткнулось в Лису.       Потому что он знал и видел её до наркотиков, до анорексии, до Тэхёна.       Он крутился в компании Кима СокДжина, который был братом Дженни, которая никогда не обращала на него внимания, потому что была занята любованием на своего любимого преподавателя, потому о многом в университете знал. Знал обо всех склоках, сплетнях, слухах, был на каждой студенческой вечеринке, где его приветствовали, глядя в лицо широко распахнутыми глазами, а потом просили чего-то в долг — либо вещества, либо деньги. Лису он никогда на таких вечеринках не видел, потому что она была примерной девочкой и всегда ложилась до закрытия общежития, чтобы успеть, но разговоры о ней не утихали.       Её называли по-разному: стервой, сукой, шлюхой, потому что она никогда не отвечала взаимно на симпатию, а только лишь смеялась. Будто считала любовь слабостью, которой не место в студенческой жизни, и искренне смеялась над теми, кто хотел с ней отношений. Дженни в такие моменты лишь закатывала глаза и говорила, что Манобан, на самом деле, «сраная карьеристка» и нет ей дела до человеческих отношений. Она растворена в танце, учёбе и подругах, а порой и в десертах, что редко-редко себе позволяет, но всё же порой ест, потому что по старой привычке следит за фигурой.       «Она хорошая, просто, понимаешь, когда ты в поисках себя и в хочешь развиваться, отношения действительно мешают», — сказала как-то пьяная после шести бутылок пива Дженни очередному ухажёру Лисы, который поймал её и начал, как и все, ныть, что Лиса — та ещё тварь.       «Но чем я её не смог зацепить? Я ей цветы подарил, а ещё в ресторан пригласил…» — вариации подарков менялись, но суть оставалась прежней: «Если я трачу на неё деньги, почему она не отвечает мне взаимностью?»       «Так ты у неё самой пойди и спроси!» — на этом разговор был окончен, потому что Дженни, раздражённо махнув рукой, уходила.       Тогда Чонгук и заинтересовался этой самой неприступной Лисой, но наблюдал из тени, не подходя, лишь порой давая о себе знать случайными приветствиями Дженни, которая не особо помнила его лица, а потом его выгнали.       Что ж, порой его девиз «shit happens» всё же срабатывал.       Лиса после очередного приёма была очень странной, малоразговорчивой, хотя до этого, на выходных, резвилась и была игривым котёнком. Конечно, в машине он заметил, что у неё потекла из носа кровь, сказал это, открыл бардачок, чтобы достать салфетки, а та отшутилась, что это давление повысилось. Конечно же, Чонгук ничего особенного не подумал — кто не мучается с давлением? — но сделал мысленную пометку о том, что это надо не забыть. Всё же не так просто кровь может хлынуть из носа — для этого нужны условия, нужно хоть что-то ещё, кроме подозрений.       Но он поспешил вытрясти этот эпизод из головы из-за ненадобности. У него наступал тяжёлый период, который просто так не переживёшь, по крайней мере, так ему казалось, и потому он старался меньше подвергать себя стрессу.       Лиса же в то время, когда Чонгук был занят своей «тёмной работой», как она это всё со смехом называла, выбралась подышать свежим воздухом вместе с той самой Пак Чеён из «кружка по бывшим интересам», которая просто одним прекрасным утром написала, что жизнь прекрасна и пора напитываться теплом и солнцем, а не сидеть в уголочке в собственном доме. Лиса не была в восторге от предложения, но решила не подавать виду, что недовольна, только захватила комплект ключей, поцеловала Чонгука в щёку и ушла.       А Чон остался думать над цифрами: что-то у него не хотело сходиться.       Чеён и Лиса встретились на углу площади, ласково обнялись, пускай Лисе совсем не хотелось находиться на этой встрече, и пошли бок о бок к ближайшей кофейне. Манобан есть не хотелось — она просто взяла стакан чёрного кофе без сахара, наблюдая за тем, как новая знакомая просила добавить взбитые сливки и обязательно зефир. Она очень любила сладкое, а у Лисы свело скулы от этого. Даже когда она смотрела на фигуру Пак, вырывалось что-то сродни отвращению, потому что она была… худая. Нормально худая, без виднеющихся острых костей, с округлыми слегка бёдрами и имеющейся грудью. Да если такая подойдёт к Чонгуку — тот с удовольствием сделает её своей, потому что у неё при себе есть всё! Закралась некрасивым червячком чёрная ревность, и Лиса клацнула зубами, когда они шли в сторону столиков. На маленькой одноразовой тарелке Чеён покоилось два мотти с бобовой пастой, она думала поделиться с новоиспечённой подругой, но та не выразила восторга по поводу сладости и в принципе предпочитала больше слушать, чем говорить.       — Честно, я не думала, что на этих собраниях будет так скучно, — зацепилось ухо Лисы за знакомые выводы — ей самой было скучно, в особенности потому, что лица не менялись, все говорили одно и то же по нескольку раз, а выводов не делалось. — Думала, наоборот, смогу найти новых знакомых, по интересам подруг, например, а оказалось, что туда ходят весьма пропитые дяденьки и тётеньки и очень осуждающе смотрят, когда оказывается, что ты всего лишь пару раз курил травку и кристаллами балуешься…       — Какие кристаллы? — решила будто бы невзначай поинтересоваться Лиса, размешивая так и не добавленный сахар в кружке, из которой сделала всего пару глотков. — Я просто тоже кристаллы употребляла, — решила добавить на всякий случай, чтобы не вызывать лишних вопросов.       — Ого, я смотрю, не одна такая, — Чеён подмигнула девушке и наклонилась чуть ниже. — Что ж, это был мет. А у тебя?       — Тоже. Правда, я уже и не вспомню, это был именно мет или же амфетамин, — прошептала, вторя, Лиса. — В любом случае, я работала как проклятый хомяк на колесе. Просто непередаваемые ощущения, когда тебе надо танцевать, а ты на порошке этом… в общем, я была в восторге.       — И явно хотела бы ещё? — вдруг с восхищением спросила Чеён, наклоняясь вплотную, что их дыхания смешались. Лиса же в это время не спешила отворачиваться, потому что… потому что ей казалось, что это чёртова проверка.       — Э… нет, что ты! — неловко проговорила Лиса. Её взгляд заметался по помещению, подмечая малейшие детали интерьера. — Я же чиста уже, ну, месяца два, наверно, может, чуть меньше, но ты понимаешь, соблазн-то есть…       — Вот я такая же, Лиса, — внезапно с огорчением произнесла Пак. — Только… понимаешь, всё упирается в обещание моей маме. Только на нём держусь, как проклятая, работаю над собой. Вот сколько тебе? — она съела один из мотти, будто до этого совершенно забыла о лакомстве, лежащем перед ней на тарелке.       — Двадцать три, — кажется, у Лисы стянуло горло, именно поэтому она не смогла ничего сказать и в принципе боялась, что её поймают на лжи. А если Чеён тоже тайно принимает и хочет выманить из неё правду: кто поставщик, какой у него товар, стоит ли своих денег? В глотке пересохло, и девушка вновь потянулась к кружке кофе.       — А мне вот двадцать шесть, — авторитетно сказала Чеён, вновь отпивая из кружки кофе. — И у меня рядом нет никого. Ни родных, ни подруг, и я выбираюсь из всего дерьма самостоятельно, потому что пообещала маме, когда она умирала, что на небесах она будет мной гордиться. Как ты понимаешь, так как я чиста уже полгода, у меня что-то да получается. И я уверена — дойду и до тысячи дней. Ты со мной, Лиса?       — Конечно, — с готовностью кивнула Лиса и допила остатки кофе, который на самом дне показался ей кислым. — Пойдём пройдёмся? Я нуждаюсь в воздухе, а тут слишком душно.       — Это Корея, детка, пора и привыкнуть, что тут духота такая, что хоть вешайся, хоть вскрывайся, — фыркнула Чеён и допила свой кофе, разом съев последнее пирожное.       В животе у Лисы всё свело, но она последовала за девушкой на выход из кофейни, надеясь, что с неё не спадёт тщательно выстроенная маска. Чеён же явно в своей обычной манере радовалась жизни, что-то щебетала, слушала ответы Лисы, которая уже устала от такой энергии, плещущей во все стороны, а потом, уже под конец прогулки, предложила увидеться в будущие выходные.       — Да, конечно, если у меня не будет никаких планов, — сказала как-то растерянно Лиса. — Я просто с парнем живу, а он, ну, может позвать меня куда-нибудь. Ну, ты понимаешь.       — Конечно, — улыбнулась Чеён, — я всё понимаю, у самой когда-то так же было. В любом случае, напиши, как да что. Я буду ждать от тебя сообщения. Была рада поболтать и встретиться, ты такая душка вне клуба, на самом деле!       — Спасибо. Взаимно. Напишу, — поочерёдно проговорила Манобан, а потом девушки обнялись. — Ладно, я побежала. Мой парень, наверно, от беспокойства с ума сходит.       Конечно, сходит.       Потому что он увидел на пакете с кристаллами капли крови, сопоставил, что только Лиса знала код, знала, где лежат вещества, да и к тому же совсем недавно именно у неё была кровь из носа. Конечно же, стало дурно, стало плохо, и Чонгук поднёс руки к волосам, сжимая их, оттягивая. Он не знал, что сказать, не знал, что сделать. Тем более что Лиса сама отсутствовала, её просто не было дома, она будто бы специально сбежала, укрылась от его бессильного гнева, потому что собственную девушку не расстреляешь, не убьёшь, потому что любишь до дрожи.       Чонгук никогда не плакал и даже в этот раз не позволит себе зарыдать, словно отчаявшийся. Но внутри всё встало на свои места, когда послышался щелчок входной двери. Домой пришла Лалиса Манобан.