Вкус свободы

Десять лет назад

Маленькая девочка бежала. Луна освещала её путь, пшеничные распущенные волосы развевались за спиной, а голые ступни, ступавшие по влажной после дождя почве, щекотала весенняя трава. — Хистория, постой! — доносился ей вслед женский крик, но девочка его не слышала и продолжала быстро перебирать ногами. Земля начала менять угол наклона и теперь приходилось взбираться наверх, что было куда сложнее, чем бежать по ровному полю. Горло начало болеть от частых вдохов и выдохов. Вскоре Хистория была уже на вершине холма. Взгляд её голубых, широко распахнутых глаз тут же устремился вдаль. В чёрном небе, где-то за лесом, появлялась россыпь разноцветных огоньков, расползающихся по небу, словно цветок, постепенно утахающих и исчезающих в ночи. А потом это повторилось снова и снова. Порой эти огоньки появлялись в нескольких местах одновременно. А Хистория всё не могла отвести глаз от них. Сейчас, сидя около обрыва в ночнушке, в которую пробирался прохладный ветер, с измазанными ниже щиколоток в сырой земле ногами и колющей болью в животе от быстрого бега, она чувствовала себя самым счастливым человеком. Потому что она никогда не видела фейерверки — именно так называла эти огоньки мама — настолько близко. — Хистория! — на плечо девочки легла чужая ладонь, дергая и вынуждая отвести взгляд от неба. Мама выглядела... нет, не злой, решительной. Взгляд её карих глаз заставлял съёжиться, а слегка растрёпанные русые волосы, которые почти всегда были идеально уложены, лишь придавали грозности. Хистория не боялась маму, конечно нет. Как же можно бояться человека, который тебя родил, дал крышу над головой и воспитал? Но Хистория стыдливо опустила взгляд. — Сколько раз я говорила тебе не бегать сюда? Сколько раз я говорила не бегать никуда ночью? Это опасно. Хочешь в могилу меня раньше времени свести, несносная девчонка? Пошли домой. — Мам, но огоньки... — Хистория попробовала поднять взгляд, но тут же его опустила. Было просто невыносимо смотреть матери в лицо. — Посмотришь в следующем году из окна, — посмотрит, как во все предыдущие года, когда холм, на котором они сейчас, загораживает половину обзора, посмотрит, когда знает, как они выглядят отсюда. Интересно, как они выглядели бы, будь она ещё ближе? — А сейчас домой. Альма, держа дочь за руку, начала спускаться по склону, Хистория обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на огоньки перед тем, как спуститься, и... — Ай! Правую ступню пронзила боль. — Что? Что случилось? — Нога, — глаза заслезились. Ходить босиком по земле, не глядя под ноги, было плохой идеей. — Порезалась. Решимость на лице матери вмиг сменились на испуг. И это Хистория виновата, это из-за неё мама так волнуется. — Всё нормально, правда. — Не лги, — Альма тряхнула головой, после чего страх стал виден лишь в глазах, и взяла дочь на руки, как младенца. — Правда, не надо, я... — Это не обсуждается. Хистория больше не пыталась спорить. Она зажмурилась, покрепче обняла шею матери, чтобы не упасть, и прижалась груди, словно пыталась извиниться, показать, как сильно она виновата, и пообещать, что больше она так делать не будет ни за что на свете. Что больше она никогда не ослушается маму. И Хистория не видела, как с её ноги, оставляя после себя алую дорожку на светлой коже, упала капля крови на едва выглядывающий из-под земли крокус. Цветок вмиг распустил фиолетовые лепестки.