Хроники Японии. Цукуёми

Пролог

      Шумит в ушах. Запахи железа и крови остро бьют в нос. Рука дрожит.       “…Ёми!”       В руке тяжесть. Жар разливается в затылке.       “Цукуёми!”       Ее губы бесшумно шевелились, по подбородку пенилась кровь. Ладони обхватили лезвие. Я невольно опустил глаза, замечая клинок, вошедший в ее живот. Она задрожала. Это передалось мечу, моей руке, мне. Я вновь перевел взгляд на ее лицо. Тяжесть клинка стала невообразимой. А она шагнула вперед: видны расширяющиеся зрачки, слеза, скатившаяся по щеке, красная пена на губах. Отчетливее запах крови. И я невольно подался вспять.       “Цукуёми!”       Вздрогнув, я вытащил лезвие. Порезанная ладонь прикоснулась к моим одеждам, прежде чем съехать вниз. Я смотрел на упавшую. Колотило в ознобе, а в лицо будто горящее масло опрокинули. Сердце гулко билось, отзываясь в ушах. Шумно дыша, я взглянул на меч. Левой рукой потянулся ко лбу, пряча за ладонью глаз. Что я... Что я наделал?       “Что ты наделал, Цукуёми?”       Голос отзывается в голове, стучит заодно с ошалелым сердцем. Я оглядываю себя, пятна крови на одежде, след ладони. Что теперь? Что мне делать теперь?       — Яуки? — заплетающимся языком спрашиваю, рассматривая сталь клинка, и перевожу взгляд на пол, на который продолжают падать алые капли.       Скрип по каменному полу. Рука богини судорожно сжимается и разжимается, ногти царапают камень. Черные волосы по пряди падают на смуглое лицо, закрывая всё больше – скоро я не увижу ее глаз. Более всего я желал бы оказаться не здесь, где-нибудь далеко. Очень далеко. Не видеть лица, крови в уголках губ, не слышать царапанье ногтей и звук своего обезумевшего сердца. Но в ногах тяжесть. Я пригвожден к этому холодному полу, налившиеся свинцом стопы не слушают, и я просто стою, испуганно дыша и вздрагивая, наблюдая за тем, как белесая полоса наползает на глаза богини, черные волосы вуалью падают на ее лицо, а ладонь елозит, оставляя красные полосы.       Взволнованный голос Яуки отзывается в голове. Но я не понимаю слов. Хочу вслушаться, а он шумит прибоем где-то по кромке сознания.       — Что мне делать, Яуки?

==================== Глава 1

      Винтовая лестница звала вверх. Я знал наизусть и ее, и весь многоярусный дворец, и мог идти хоть с закрытыми глазами. Но Хисаши здесь впервые, оглядывался и восторгался, и его реакция вздымала во мне воспоминания.       Мне было пять, когда родители подвели к ступеням. Лестница шла ко дворцу и далее – по всем его многочисленным ярусам, – пронизывая насквозь. Мать недолго вела меня за руку, вскоре я вырвался и побежал вперед, обгоняя на несколько пролётов. Тогда я еще не знал, что больше не прикоснусь к ее ладони. Стены переливались светом, и я на время остановился, ими любуясь. А когда повернулся бежать дальше и выше, дорогу преградил неизвестный в длинных светлых одеждах.       Родители подошли и поклонились, а бог, бросив на меня быстрый взгляд, увел их в одну из комнат.       Чуть позже я в восхищении озирался и смеялся, когда этот бог, мой прапрадед Таками Мусуби, вновь вышел и теперь вёл через анфилады с узорчатыми стенами и дверьми будто для великанов. Из волоковых окон струились ручьи и небесный свет; стены, полы и потолки, двери и лестницы – всё сияло и переливалось огнем золота и самоцветов. Когда же вечером, налюбовавшись предоставленной комнатой, я вспомнил о матери, ее нигде поблизости не было. Не смог найти я и отца. Наутро ко мне пришла беловолосая женщина. Рассказывала, водила, показывала. Впоследствии я узнал, что ее имя Ая Касиконэ и она моя бабка. Особо о родственных связях мало кто распространялся. Только лет через шесть я осознал, что все боги этого дворца – родители и прародители моих папы и мамы.       Их я увидел два года спустя. Вместе с младшим братом. Я выглядывал из-за двери, когда гостей с земли встречала Ая Касиконэ, и она же взяла ладонь Сусаноо, увлекая брата за собой. Он оглядывался, звал мать. А вот я не хотел ее видеть. И к родителям не вышел.       Меня воспитывали Небеса.       — Так ты жил здесь? — удивлялся Хисаши.       — Десять лет. Пока отец не позвал меня, Аматерасу и Сусаноо на землю для благословений. Именно тогда я узнал, что мать ушла в подземную страну, и ее больше нет с нами. Сестра, получив дары и напутствия, возвратилась обратно во дворец. Младший брат упал наземь и рыдал. А я?.. На меня свалили ночь и миллион приливов морских равнин. Мне надо было осознать всё. Принять. И что родители отдали нас на воспитание небесных богов, изначально посчитав способными править Поднебесной. И что отец и мать ничего не могли нам дать: ни знаний, ни мудрости. Только благословения. И что с мамой я больше встретиться не мог. Тогда я ушел куда глаза глядят.       Мы поднимались по лестнице, но я остановился и посмотрел через перила вниз. Где-то там далекая земля. Два года я скитался по ней, пытаясь разобраться в себе. И в мире, которым должен буду править.       — Здесь красиво.       — Да, — кивнул я, вслушиваясь в плеск реки, сбегающей с небесной горы на землю. Часть ее попадала вместе со светом дня в коридоры, струилась через окна, которые можно заволочь тесовыми задвижками из досок и перекрыть ей доступ, обваливалась в каменный бассейн-желоб и уходила сквозь щель в полу. Хисаши любовался преломленным светом, бликающим на потолке. — Аматерасу позвала нас. Похоже, останемся здесь жить.       При этом имени Хисаши воодушевился. Черточки в уголках глаз, мечтательная усмешка. Он облокотился на перила.       — Говорят, она самая прекрасная женщина средь земных и небесных богинь.       Я рассмеялся. Последний раз мы виделись с будущей правительницей Равнин Неба в тот самый день, когда отец нас благословлял. Но я помню и его напутствия. Сейчас Озаряющей Небеса девятнадцать лет. Держит ли она в памяти заветы Изанаги? Она позвала меня, но не позвала другого брата, которому еще и пятнадцати не исполнилось. Что у нее на уме?       — Всегда хотел ее увидеть.       И вновь – кривая усмешка.       — Эй, — прервал я его мечтания. — Ты говоришь о моей сестре. И уж мерзко представить, что ты о ней думаешь. Давай, перебирай ногами, хватит уже отдыхать и мыслить непотребности!       Хисаши вновь двинулся по ступеням. А я поджал губы, гася непрошенную улыбку. По завету отца я или Сусаноо должны были жениться на Аматерасу. И править Небесами. Хотел бы я этого?       Это мой дом. За десять лет он стал мне домом. И будет – навсегда. Когда начну править.       Но что-то не давало покоя. Тянуло вниз. Убежав тогда – после смерти матери – я скитался два года. То дикие земли. Не везде по равнинам и горам протянулась жизнь. Но она есть. И там не только боги. Люди. Они другие. Может, мне рано осесть здесь и править? Я не успел обойти все стороны света. Не успел понять богов. И людей.       Хисаши. Я думал, Хисаши поможет разобраться в людях. Но его тянуло к богам. К этой лестнице в небо. Как будто не было на земле того, что он не смог оставить. Того, что привязало его душу.       Сердце закололо, едва я вспомнил. Хисаши сейчас улыбается, устремившись в небеса. Совсем скоро он увидит богиню солнца. Я никогда не рассказывал ему о своей семье. И о том, что меня ждет. Не в том месте мы встретились. Не там, где можно говорить: я бог луны и по завету родителей буду править Ночью, Приливами Морей. И, возможно, Небесными Равнинами.       Проходя через бесконечные коридоры и двери, я поклонился встретившей меня Ае Касиконэ. Высокая беловолосая женщина чуть кивнула, а я подождал, пропуская ее, пока она не скрылась в одном из коридоров.       — Это твоя сестра? — тихо спросил Хисаши. Он замер, провожая ее взглядом. В лице оторопь и восхищение.       — Она мать наших родителей. Но сестра немного на нее похожа. Совсем чуть. Эй?       Хисаши некоторое время переваривал услышанное. Непроизвольно кивнул.       — Значит, ты брат Аматерасу и, возможно, будущий соправитель над Небесами и Землёй? Отчего же так тихо? Не встречает никто.       — Здесь шумно лишь раз в году – перед собраниями. Иногда – когда непредвиденные трудности, и необходимо срочно собрать совет. Возвращение же блудного бога стараются не замечать. Мой младший брат сбегал на землю. Его выходки оставляли без внимания. Как будто ничего и не произошло. — Некоторое время я смотрел на своего спутника. Сейчас я был рад, что вернулся домой не в одиночку. Что могу наблюдать за его удивлением, отвечать на вопросы, следить за реакцией. Даже его разговоры о моей сестре веселили сердце. В моём спутнике нет этого холода, которым я был окружен, живя во дворце. Живость и тепло земли – это меня согревало сейчас посреди мёрзлых небес. Он всё оглядывался на ту дверь, где скрылась моя бабка. Ждет ее нового появления? Я усмехнулся. — А ты думал, меня приветят теплом и фанфарами?       — Я надеялся увидеть твою семью, Цукуёми.       — Встретишь, — я устало зевнул – путь неблизкий. — Нам предстоит здесь жить. Тебе еще надоест. Во дворце много моих родственников, но можно годами скитаться и редко с кем пересекаться. Только на собраниях и приуроченных к ним праздниках. Ая Касиконэ мой первый учитель. Хотя... она больше мне как мать была. Поэтому мы с ней сейчас и столкнулись. Она ждала моего возвращения.       Я вспомнил лицо бабушки, когда она меня увидела. Губы сложены во всё ту же холодную линию. Но глаза светятся теплом. Редкое явление, ведь часто она была строга. По ее мрачному облику невозможно определять чувства. Лишь по взгляду. Острое стекло в нём? Или мягкий свет? Сегодня она в добром расположении. Рада, что я вернулся так скоро?       — Здесь холодно. Не так я это представлял.        — У людей иначе. Но им есть куда спешить...       — Брат!       Я замер. Почему-то я замирал, едва слышал ее голос. Он звенел всегда, но часто был лишён эмоций. Теперь же я понял, что скучал по сестре. И по ее звонкому, но холодному голосу.       — Сестра. Я вернулся. — Кивнув, я стоял в ожидании, следя за тем, как Аматерасу покинула свою комнату и теперь медленно направилась к нам, шелестя длинным одеянием. Я ощущал, как по шее ползет напряжение. Это не мои чувства. Это Хисаши – волнуется, замер, не дышит, лишь сердце бьется как у птицы, в силки попавшей.       — Вижу. Сокровище с земли?       Я кивнул. Хисаши так и стоял обмерши.       — Зря время не терял, — сестра тонко улыбнулась. Она теперь выше – на голову от прежнего роста. Но так и осталась невысокой – мне по грудь. Хотя и я за время скитаний подрос. Ветер, проникающий из волоковых окон, едва шевелил ее спадающие по плечам и спине светлые волосы, доходившие почти до пят. Лицо так и осталось чуть детским с округлым подбородком и чуть выступающим, но уже блёклым рисунком губ. Не два года прошло словно, а лишь несколько месяцев.       Сейчас я интересовал ее меньше всего. Она обходила Хисаши, оглядывая, будто заморскую диковинку. Он не двинулся. Аматерасу чуть усмехнулась.       — И как Сокровище? Ладное?       — Да.       Сердце сделало кувырок. Сестра подошла к Хисаши слишком близко, а затем положила руку ему на грудь. В шею вонзилась игла. Я до боли прикусил язык. Ёми тебя побери, что ты делаешь?       — Цукуёми. Когда ты в последний раз мылся?       Я вздрогнул. Аматерасу убрала руку с груди моего спутника и теперь проницательно смотрела на меня. Желтые глаза сверкали. Я хотел облизнуть пересохшие губы, но выдержал взгляд не шевелясь.       — Вчера. Кажется.       — Оно и чувствуется. Ты шел в свои покои? Иди. Прости, что не позволила незаметно проскользнуть к себе в комнаты и привести себя в должный вид. Твоё возвращение всколыхнуло во мне интерес, но теперь вижу, как ты устал. Мы поговорим позже. Я приду завтра, когда отдохнешь и отоспишься. Не терпится узнать обо всём, что у тебя накопилось за время путешествия.       Аматерасу повернулась и медленно двинулась к винтовой лестнице. Будто по делам вышла. А не с умыслом выпытать о душе, встреченной на земле, и заметить мою неопрятность. Хисаши стоял полотном.       — У тебя убийственная реакция на мою сестру, — буркнул я, измученно выдыхая.       Только сейчас после занозливых слов сестры я почувствовал себя грязным. Хотелось поскорее оказаться в своих покоях и очиститься. Но действия самой Аматерасу поспособствовали тому, что у меня участился пульс, по спине побежали ручьи и руки стали влажными. А ведь никогда она не доводила до такого смятения. Но через Хисаши добралась, ударила.       Боги чувствуют то же, что и их Сокровища.       Знала ли сестра, какое волнение поднимет в сердце человеческой души? Знала ли, какую ответную реакцию получу я? Насмехалась ли она?       Я распахнул дверь своих покоев, прошел вглубь, сбрасывая одежды. Ручей, бегущий по отполированным за века камням, струился из окна вверху стены и собирался в небольшое озеро с границами из камней. Тесовую задвижку я потерял в детстве, когда на лестнице швырнул ее в убегающего брата, и он увернулся, хохоча. А доска унеслась на землю. Мы долго смотрели ей вслед, Сусаноо смеялся снова, но играть мы в тот день закончили, я вернулся к себе. Впрочем, задвижка мне так и не потребовалась. Я любил засыпать под звук ручья и даже перенес циновку из дальней комнаты в эту – поближе к воде.       Прохладная вода всегда бодрила. Жалелась к телу заплаканным дитям, сетовала на свою долю – быть пойманной в вечной круговерти небес и земли. Шептала о прошедших днях, когда здесь жили лишь трое изначальных богов: Амэно Минакануши, Таками Мусуби и Ками Мусуби. Шелестела о той исстари, когда еще не было ни меня, ни моих родителей, ни их родителей.       Но оказалось, вода избавляла и от засевшей в шее боли. До сих пор я об этом не знал. Как и не ведал, что привязанная к сердцу душа может приносить муки. Когда-нибудь я привыкну к резким уколам. Хисаши человек. И мыслит, и ведет себя он как человек.       А моя сестра и впрямь очень красива. Неудивительно, что она его зацепила. И повела в быстрый танец не только его сердце. Но и моё.       — Нет у меня никаких реакций, — пробормотал Хисаши, входя. — Она же ребенок.       — Ростом не вышла. Она старше меня.       — Ты тоже. Еще ребенок... — Хисаши вновь остолбенел, но теперь разглядывал потолки и стены помещения. Я пропустил его слова мимо ушей.       — Мои покои. Там дальше спальня, можешь расположиться. А я люблю спать у пруда.       — Сокровище... Богиня солнца назвала сокровищем меня?       — Это сложно объяснить, — осторожно начал я, опасаясь сказать лишнее. — Чистые души людей могут служить богам. Здесь их зовут Сокровищами.       — И правда – сложно. Потому что я никогда не чувствовал себя достаточно чистым.       — Ох, — я вспомнил о замечании сестры, откинулся плашмя на воду и погрузился целиком. Чистота неотделима от любого бога здесь. Но на земле ее нет. Одежды быстро пачкаются. Пыль садится на кожу. Под ногами грязь. Пока от реки до реки или озера дойдешь, всё успевает измараться. Надо бы Аматерасу пересилить себя и пожить внизу хоть год. Станет ли она после этого вопрошать: «Брат, почему ты уже сутки не мылся, брат?»       А еще на земле можно найти Сокровища. Именно к земле они привязаны. Невероятная боль держит их там, не дает уйти. Обрекает на муки и конечную смерть души. Но если вовремя их найти, пока они чисты, отобрать всю их боль: старую, нынешнюю, грядущую, – то можно перевязать от земли к себе.       Боль Хисаши всегда при мне. Он об этом не помнит. И хорошо, если не вспомнит. Все его прижизненные страдания и возможные муки памяти о них живут в моём сердце.       В каком-то смысле я, как бог, нечестный хозяин привязанной души. Я не смог спасти его, когда он надеялся, умолял. И я забрал всю его память об этом.       Все ли Сокровища такие? Все ли боги становятся такими же нечестными хозяевами этих душ?       Не знаю. Боги этого дворца не спускаются на землю. Им незачем. Там грязь. И смерть. А о своих земных братьях и сестрах я ничего не знаю, разорванный с ними с раннего детства.       Узоры на потолках через слой воды искажались в причудливые абрисы. Я вынырнул, оглядываясь. Хисаши скрылся в спальне.       Когда я туда заглянул, он спал. Или делал вид.       — Эй, ты лёг грязным на шелк.       — Я чистый, — сонно пробормотал Хисаши, не открывая глаз. — Я на прошлой неделе умылся. Кажется. Да и ты подтвердил, что Сокровища чистые.       Я хмыкнул, поняв, что будить его бессмысленно, и на подгибающихся ногах вернулся к своей постели. Здесь ничем не пахнет, не собирается пыль и не играет в пробивающихся через отверстия в стенах лучах. Слышно лишь журчание. И сейчас, когда я отвык, холодно и пусто. А ведь я не был дома всего два года. И всё успело стать чужим?       Завтра я встречусь с Аматерасу. Надеюсь, теперь она не станет воротить нос и подтрунивать. В нашей маленькой не всегда уютной компании шутить на грязные темы – кто это сделает более омерзительно – было принято с детства. И чем непригляднее шутка, тем больше гордился ее устроитель. Однажды Сусаноо – наш младший брат – прокрался в покои Аматерасу и подложил ей в кровать мою обувь. И смеялся, пока Аматерасу злилась, а я с недовольством глядел на них, понимая, что зазря столько разыскивал пропажу.       Я находил у себя под подушкой гребни с намотанными светлыми волосами, мой пруд пузырился вылитыми в него шампунями сестры, на все покои и даже в коридор распространяющими запахи цветов и трав. Вместо своих одежд я находил чужие, и тогда же слышал вопли сестры через пролёт, которая точно так же вставая с постели ранним утром, тянулась не к своим одеяниям. После побегов Сусаноо на землю, шутки становились изощреннее, по комнатам могли скакать лягушки, а по постельным принадлежностям лазить слизни, оставляя склизкие полосы.       Мы с сестрой старались не отставать. Аматерасу на полном серьезе во всех красках живописала, как родители доставали новорожденного Сусаноо из коровьей лепешки. И он долгое время верил. Пока Ая Касиконэ, удивившись его вопросу и смерив нас тяжелым взглядом, не объяснила ему, что это совсем не так.       При этом сестра верила, что ночью с небес льются ливни и сыплется град из грязи, и поэтому выходить на лестницу в темное время суток нежелательно. Нет, она не сразу в это поверила. И я уселся с наполненным грязью тазом над выходом к спиральным ступеням. Чтобы содержимое на сестру и опрокинуть. Тогда же я удивился и стойкости своего духа: суметь сдержаться, не рассмеяться сразу, ничем не выдать присутствия.       Наши мелкие пакости завершились к определенному возрасту: мы были заняты кройкой, шитьём, плетением. Лишь иногда продолжали подкалывать друг друга словами. Но Сусаноо и к тринадцати своим годам шутки не отставил. В один из ясных дней на подносе сестры рядом с пищей оказались волосы. Судя по виду, Сусаноо срезал их вовсе не с головы. Я тогда не сдержался, рассмеялся в голос. Лучшим решением Аматерасу было бы этот поднос кинуть младшему брату в лицо. Но она вышла из-за стола и долго сидела в своей комнате, отказываясь спуститься на обед, ужин, и позабросив уроки плетения.       Сусаноо больше всех напоминал о прежнем доме. И о том, что у меня есть и другие братья и сестры. Они на земле. Вместе с нашими родителями. Их на воспитание Небесам не отправили. Время шло, больше родители не появлялись – с тех пор, как привели во дворец нашего младшего брата.       А когда отец воззвал к нам от земли, мамы больше не было. Ей не выйти из Ёми, она навечно поселилась там.       Но даже тогда моё сердце продолжало разъедать их предательство. Родители избавились от нас, отдали Небесам. Кто мы для них? Лишний груз? Непонятные существа, которые требуют большего, чем просто поесть и исследовать мир?       Однако я совсем опешил, когда Аматерасу по секрету сказала, что самого старшего нашего брата родители выбросили в море. Я не хотел в это верить. И не понимал, откуда она могла узнать. Но сердце билось с тех пор с болью, а я корился за то, что жалею себя. Я не совсем брошен. У меня хорошее воспитание и прекрасный дом. Не должен сокрушаться о своей судьбе. Вот мой неизвестный старший брат – он мог бы. А мы пока как дети: подбрасываем друг другу всякое непотребство, хихикаем, а ночами плачемся о том, что родители нас предали и оставили.

***

      — Где твоё Сокровище?       — Осваивается.       Она пришла ко мне? Или к нему? Я собирался говорить с сестрой наедине, но Хисаши догадался и с разрешения ушел исследовать небесный дворец.       — Теперь это и его дом, — задумчиво подтвердила Аматерасу, бросив быстрый взгляд на неубранную циновку возле искусственного пруда. — Не думала, что ты опередишь меня, отыскав и присвоив чистую душу. Ты повзрослел с тех пор. Знаешь ли, время Небес и Земли течет по-разному. Один день здесь – три земных. — Аматерасу подошла близко, склонив вбок голову. Она признает меня взрослым теперь? В широко распахнутых глазах интерес. И свет. В попавшем на лицо луче переливаются золотом ресницы. — Сокровище не выглядит удрученным. Верно, ты о нём хорошо заботишься. Мой младший брат, еще несколько месяцев назад до слёз смеющийся над очередной глупой выходкой Сусаноо, теперь другой? Хотела бы я тебя узнать. Расскажи, что ты видел на земле?       — Хаос. И грязь, — невольно я пожал плечами.       — Однажды нам предстоит править. И Небесами. И землёй. Что ты думаешь о нижнем мире?       — Что нельзя править тем, чего не знаешь.       — Верно. Однажды я спущусь туда. И узнаю. Но сейчас я хочу узнать тебя. Помнишь ведь, что завещал нам отец? Расскажи. Кем ты стал?       Она обошла меня, двинулась дальше, остановившись у сбегающего потока. Некоторое время слушала плеск. Прислушивался и я. Две вещи поразили меня наиболее сильно. Вероятно, они же и толкали взрослеть, оставлять детство. Первая – знания о Хирако, нашем старшем брате, которого мы никогда не видели. Наши родители отказались от нас. Но другие родственники нас приняли. А от него отказались все. Теперь я иначе взглянул и на небесный дворец, в котором прожил десять лет. Здесь прошло моё детство. В выси, вдали от тревог. Здесь слишком легко. И чисто. Земля оказалась противоположностью. Когда я осознал разницу, в моей душе что-то раскололось.       Я сглотнул и посмотрел на сестру. Она давно обернулась и ждала. В глазах мягкость и свет. Всё же и она повзрослела. Держится прямее и спокойнее.       — Я видел смерть.       — Смерть и жизнь связаны. Без одного не бывает второго. Вместе они создают цикл.       — Это... грязь.       — Грязь? — она нахмурилась. — Что означают твои слова? Ты смеешься над установленным Небесами циклом жизни и смерти?       — Я... — запнувшись, я быстро вздохнул и продолжил: — Удивлён своей реакцией. Не так я это представлял. И люди мне казались чище. И смерть покойнее. Ты увидишь. Когда спустишься, войдешь в дом человека, найдешь у него пристанище, проживешь бок о бок с ним, его женой, его детьми. Будешь есть сбитые с дерева орехи. А иногда подбитую камнем белку. Птицу. Или крысу. Деля на всех...       — Крысу? — переспросила сестра, не сводя взгляда.       — Но люди знают о тебе. О нас с тобой. Они тянут руки к небесам. И благодарят.       — Это странно. Если не разыгрываешь меня, брат, ты изменился. Поистине изменился. Я тебя не узнаю, Цукуёми.       — Жизнь – это грязь. Смерть – это грязь. Цикл...       — Молчи. Боги должны держать на себе этот цикл. Вести людей за руку. И давать им свою чистоту и благость. Такая ответственность возложена на нас. Готов ли ты?       Аматерасу теперь шла ко мне, шурша одеждами. Подняла руку и коснулась щеки. Я заставил себя не отстраниться, продолжал смотреть в ее сияющие глаза.       — Ты будешь моим мужем. Когда же я добуду Сокровище и посмотрю на землю, мы станем вместе править. Надо узнать, что меня ждет. Но я хочу знать, что меня ждет и с тобой. Ты совсем чужой сейчас.       Она всё повторяла и повторяла это. Что мне сделать, что рассказать, чтобы она узнала? Не так-то я и изменился за это время. Просто... я всего лишь увидел боль, и смерть, и грязь. Обратную сторону бытия. То, что противолежит Небесам. Землю.       — Я готов поведать обо всём, о чем спросишь.       — Как люди заключают союз?       — Никак. Они начинают жить вместе.       — Ритуалы?       — В местах, где я бывал, их не проводили.       — Цукуёми. Почему люди начинают жить вместе?       — Влечение? Думаю, дело в нем.       — Влечение, — задумчиво проговорила Аматерасу, смотря в сторону. — Значит, влечение? Раздевайся.       Я не шелохнулся. Она избегала взгляда.       — Хочу понять, есть ли оно. До сих пор меня влекли лишь твои волосы, их дивный свет, — ухватив их, она потянула, перебрасывая через руку и гладя; сполз шнурок, расплетаясь. — Почему мы с тобой такие разные? Так непохожи, — сестра приоткрыла губы, но подавила желание облизать их: кончик языка, едва показавшись, вновь спрятался. — Нам придется вместе не только править. Но как брат ты меня пугал. Твои шутки иногда жестокие, страшнее, чем мелкие проделки Сусаноо. Что я почувствую к тебе как к мужу?       На какой-то миг я засомневался. Мысленно уже вёл руки к поясу, но так и не шелохнулся в итоге.       — Сестра. Ты была недосягаема. Мои выходки рождались из стремления приблизиться и узнавать тебя лучше. По каплям реакции, по эмоциям, на мгновения озаряющим твоё лицо. Всегда ты была отстранена от меня. Отстранена и сейчас. Хотел бы и я узнать тебя получше. Нам ведь править вместе. Жить вместе. И рожать наших детей. Сбрось одежды и ты.       Теперь я уверенно потянулся к поясу, запустил в узел пальцы и застыл в ожидании. Ама не смутилась, сняла с кисти руки мои волосы, выпуская их и наблюдая, как они стекают по ее руке, тоже дотронулась к своему поясу. Легко развязала. Я следил за ее тонкими пальцами. Пояс остался в её ладони, а мой упал. Она пошевелила плечами, выбираясь из рукавов. Два одеяния одновременно легли на пол.       — Ты прекрасна, — тихо сказал я. Аматерасу обошла вокруг. Я старался не оглядываться, хоть чувствовал колкий взгляд.       — Как и ты. Но мы это слышали чуть не с рождения. Нам твердят это постоянно. Какие же мы чудесные и прекрасные, и пусть Небеса ахнут. Ничего нового в твоих словах нет. Пустые звуки! — Она вновь остановилась напротив, на время затихла, задумалась. — Ты ведь был там, где грязь земных слов, где неистовство земных действий? Ты ведь видел всё это, брат? К чему же сейчас небесное пустословие? — высказавшись, она притихла, о чём-то думала. Подняла голову, нахмурилась. — Что такое влечение, Цукуёми?       — Наверное, когда есть притяжение друг к другу?       Она протянула руку. Положила мне на грудь – повторив тот вчерашний жест с Хисаши. Некоторое время стояла. А затем шагнула вперед, приблизилась впритык, лбом уперлась мне в солнечное сплетение, а грудью прикоснулась к животу.       — Притяжение...       Холодок выдыхаемого воздуха прошел по коже.       Я вспомнил, когда мы с сестрой были младше. Слушали урок, изумились новым знаниям, резко обернулись друг к другу и стукнулись лбами. Тогда сестра была моего роста. Сейчас я гораздо выше. Да и по годам почти догнал, скитаясь два года по земле, где время течет быстрее.       Светлые волосы щекотали грудь и шею. Я чуть нагнул голову, пытаясь вдохнуть запах: ультрафиолета, недавно вымытых кожи и волос и каких-то цветов, которые видел на земле. Бело-желтых, похожих на солнце, с короной в центре. Пряди до сих пор слегка влажные. Аматерасу тоже мылась, готовясь к нашей встрече.       — Родители ведь быстро притянулись, будучи очарованными друг другом? — Снова и холод, и тепло с воздухом выдыхаемы ее ртом, скользят по коже.       — Они поначалу долго скитались, исследуя новые земли, пока не встретились вновь. Уже взрослыми.       — Надо и нам так. Расстаться на долгое время. Мне – найти Сокровище. Познать его сердце и его мир. Узнать о жизни и смерти, в цикл которых вплетены люди. Изведать грязь. И – влечение. А тогда, может, мы притянемся? И тебе, Цукуёми. Тоже надо многое познать... Посреди равнин живёт богиня. Она знает о земле больше, чем кто-либо. Сможет поведать о ней. И о чувствах. Это она помогла мне найти лестницу ко дворцу, когда после смерти матери и вызова отца мы потерялись. Однажды мы найдем подход друг к другу. И познаем притяжение. А пока... Ты для меня просто младший брат.       Аматерасу вновь протяжно выдохнула. И отошла. Тело потянулось следом, не желая терять тепло и приятные чувства прикосновений, запахи ультрафиолета и затерянных в травах цветов. Я закусил губу, нагнулся за одеяниями, подхватывая сразу оба, протянул сестре и заодно быстро прикрылся своей одеждой.       С этого дня мы с сестрой стали другими. Наши шутки – последняя дань детству. В следующую встречу мы будем ещё старше. А тогда...