Хроники Японии. Цукуёми

      Я оступился. Это смешно – оступиться почти на ровном месте. Брошенная палка разветвлением на одной из сторон застряла в ветвях. Несколько листьев слетело вниз. И всё. Солнце ослепило сквозь прорехи буро-зеленого полотна. А я почувствовал головокружение, запутался в ногах и растянулся на прелых листьях. Хисаши подал руку. Я ухватился и тогда лишь понял, что сил подняться нет.       — Эй, Цукуёми, что с тобой? — обеспокоенно спросил он, когда я повис на его руке.       — Мне бы поесть сейчас. Всё же несколько ягод и орехов в день – это слишком мало.       — Подожди, не вставай, — засуетился Хисаши, помогая мне сесть. — Нам надо остановиться на время. А пока я что-нибудь придумаю.       — Что? — спросил я.       — Отдыхай, не поднимайся. Скоро вернусь.       Проснулся я от острого запаха прелых листьев, дыма, жженого пера и крови. Хисаши сидел у костра. На палках возле огня наколоты тушки каких-то птиц, поблизости валяются пух и перья, их легко ворочает ветром. Сам Хисаши рисовал что-то на земле, выводя заостренной палкой. Одежда вымарана.       — Ты за ними бегал?       — Нет, сделал из пояса петлю, подманил ягодами, лёг в траву и поймал их за лапы, когда они вступили в центр удавки. Скоро будет готово.       Хисаши вновь выводил рисунки, а я не мог понять, что это. Когда-то он рисовал. Еще до нашего знакомства. Но я опасаюсь упоминать. Не хочу, чтобы он начал вспоминать. Однако любопытство перевешивает.       — Что это?       — Ханмун. Не знаешь?       — Это... заморская письменность? — потрясенно отозвался я. — Ты... понимаешь? Можешь научить меня?       Хисаши отложил палку в сторону и проверил мясо.       — Как ты себя чувствуешь, Цукуёми? Выглядишь больным.       — Давно не ел, — отмахнулся я. — Скоро твоими усилиями мне станет гораздо лучше. Так что по поводу ханмун?       — Это сложно. Попробую. Запоминай тогда. — Он снова взял в руки палку и вывел на земле круг с точкой в центре. — Солнце, — а затем и дугу с прямой линией – как лук или глаз сбоку: — Луна.       — Действительно, — я забрал из рук палку и попытался тоже нарисовать; непрошенная улыбка лезла на лицо и не снималась никак. Но рисунки удавались – ничем не хуже.       — Ты способный ученик. Но сначала поешь.       Он переполз поближе к почти потухшему огню, а я уже пробовал выводить и другие рисунки, ранее оставленные на земле. Не понимал, что под ними скрывается, но пытался догадаться. Записи солнца и луны ведь похожи на то, что обозначают. Увлёкшись, вскоре почувствовал легкий толчок в плечо. Хисаши протягивал приготовленное.       — Вот. Горячо.       — Ты со мной как с ребенком возишься. — От запаха мяса кружилась голова. Я осторожно пробовал, пока опасаясь обжечься. Заметил, что Хисаши сидит не шевелясь. Вторая тушка всё еще на ветке склонилась над углями. — А ты чего не ешь?       — Я не чувствую потребность. Голод есть, но мне не нужна пища для поддержания сил. Я думал, что у богов так же. И... не особо заботился. Цукуёми. Я плохо знаю богов.       — Я буду тебе рассказывать. Ешь.       Некоторое время мы жевали. Хисаши иногда останавливался и счастливо улыбался чему-то своему. Гнетущее чувство в желудке прошло, голова уже не болела. Я вновь вглядывался в письмена, продолжая грызть одну из косточек.       — Что означает имя, которое ты мне дал? — внезапно спросил Хисаши.       Передернув в ознобе плечами, я поближе переполз к углям, подбросил несколько лежавших рядом веток, которые собрал спутник. Затрещало, огонь вспыхнул сильнее, распространяя тепло.       — Сердце переполняло волнение. Я осознал, что, когда позову тебя, у меня появится спутник. Боги могут жить бесконечно, пока существуют небеса и земля. И души, которые они призовут, не попадут в круг смертей и перерождений. Их смыслом жизни станет сопровождение своего бога. Всегда. Сначала я ощутил прилив гордости и счастья: «Как так – заполучил Сокровище раньше сестры?». Но сразу же эти чувства сменились пониманием, что нам делить вечность. Я не ведал, каково оно – сотрудничество с человеческой душой. Тревога и радость успели смениться несколько раз, а я вдруг осознал, что даю тебе имя. Вечность.       — Вияу, — сказал Хисаши, прочертив на земле знаки пальцем.       — Да, я научусь, — усмехнулся, бросая одну из костей в утихающий костёр. — Заморский язык отличается от нашего.       — Похоже, я с больших земель, что лежат за морем, — вздохнул Хисаши, запрокинув лицо к небу. Солнечный свет падал сквозь листья на голову моего спутника, и в лучах волосы отсвечивали серебром. В тени седина так в глаза не бросалась. — Ничего не помню. В какой реке я растерял свои воспоминания?       Я не понимал, что он говорит про реку. В полученных воспоминаниях Хисаши переплыл море и поселился на этих землях до того, как я подобрал его душу. Моё Сокровище оказалось чужеземным. Но мы быстро нашли общий язык.       — Знаешь, — я рассмеялся, — мы должны иногда говорить. Больше общаться. А то действительно ничего друг о друге не знаем. Я не ведал, что ты можешь прожить без пропитания. А ты – что у меня всё наоборот. Я не знаю земные толкования твоего имени. А ты не знаешь, какой я вкладывал смысл, призывая тебя. Давай же говорить почаще. Как будет Сокровище?       — Ги. Имеющий высокую цену. А также орудие и сосуд, — Хисаши вновь взял палку и острым концом вывел рисунок посоха с четырьмя глазами вокруг. — Дзин Ги. Сокровище Бога.       Я сидел, не сводя взгляда с изображения. Но теперь даже не гасил растягивающие губы улыбку.       — Ты потрясающий учитель! Я нашел отличное Сокровище.       Он немного смутился, на время прекращая выводить письмена. Луч солнца уже соскочил, больше не отбивает серебром в волосах, скользит дальше по листьям, устилающим землю. В душе тепло и покойно. Как будто со мной друг, которого я знаю очень-очень давно.       — Иииияу, — попробовал теперь выговорить. Язык точно онемевший. Заморские слова непривычны, не произносятся с той же лёгкостью, как получается у Хисаши.       — Ну, как-то так, — смущенно проговорил он. А я уже хохотал.       — Ииииияу Ги!       — Чуть короче звук.       — Ииияуги!       — Почти.       — Бияуки!       — Ну да, ну да.       — Бяки!       — Далеко. Очень далеко...       Мы чертили глифы, говорили и смеялись до наступления ночи, когда месяц взошел над лесом и светил теперь сквозь листву. Я даже успел проголодаться снова. А после, когда я уже почти охрип от смеха, а слова, которые выговаривал, так и не стали походить на то, что ожидал от меня учитель, вспышка света ударила по глазам. Я повалился наземь, пытаясь разглядеть в темноте спутника. Но его поблизости не оказалось. В ладони теплом отзывалась рукоять, прямой обоюдоострый клинок серебрился в свете луны.       — Хи... Хисаши? — пробормотал я. Клинок вспыхнул ярким светом и растаял. Мой спутник появился у потухших угольев, с непониманием осматривая свои руки. — Это?.. Как?

***

      Ветки хлестали по лицу. В ногах путались гибкие стебли трав, с треском рвались. Тяжело дыша, я мчался через лес, стараясь не обращать внимания на мелкие царапины. Несколько веток, перекрывших путь, разрубил клинком – легко, будто сыр режу. Какой острый. Кролик шмыгнул к кустам, а я прыгнул, надеясь успеть ранить животное лезвием до того, как оно скроется. Повалился в сырую листву, полоснув лишь воздух. Упал лицом в листья и землю, некоторое время пытался отдышаться.       — Не получается. Не тем ты оружием стал, — выдохнул со свистом.       — Я не выбирал, — отозвался Хисаши.       Я перевернулся, кое-как сел, замечая грязь на одежде. Сколько дней и ночей мы скитаемся по этой чащобе? Сестра сказала идти на северо-запад через лес. Там владения земной богини. В таком виде не покажешься. И желудок сводит от голода.       — Давай я попробую. Поясом.       — Нет. Хочу сам научиться добывать пропитание. Иначе что из меня за бог? Отлёживаться, пока учитель прыгает по кустам и ловит куропаток? — Я взглянул на обоюдоострый клинок, тонкий и прямой. Сокровища из людей. Орудия богов. Вот почему так называют эти души. Я вслушивался в себя. Хотел понять. Почему именно меч? В Такамагахаре мир. Все боги Небес родились с согласием в сердце. Но что в моём сердце? Два года назад я взглянул на землю по-настоящему. И душа раскололась. В нее проникла эта тьма. Вместе со страхом. И отвращением. Я не родился с миром в сердце, и за десять лет небесной жизни не мог измениться, стать подобным всем тем богам, что меня окружали. Моя душа с самого начала ожидала того вечера, когда ей придется треснуть и впустить внутрь тени. — Хочу спросить. Как ты себя чувствуешь, находясь в... таком состоянии?       — А? Оружие? — голос Хисаши звучал в голове, взволнованный и сомневающийся. — Я ощущаю рамки. Словно душу поймали в предмет. Но я почувствовал рамки и раньше – когда ты дал мне имя. То событие было точно приятным. Будто снова я человек, а не скитающаяся без граней душа. Я почувствовал ветер на лице, и дождь, который не проходил насквозь, оставался на теле, и все чувства и желания – человеческие. Сейчас же... Не знаю.       — Если тебе неприятно, я отзову...       — Э, нет, — быстро перебил Хисаши и хмыкнул. — У человека есть предел, и своего на сегодня я достиг. Устал: и голодать, и мёрзнуть, и сбивать ноги об корни деревьев. Хоть отдохну.       Я закусил губу. Хотел бы и я отдохнуть. Ему весело, должно быть. Ничего не делает. Не ранит ноги об камни, ветки и выступающие из земли корни деревьев. И голод его силы не подтачивает.       — И я слышу твои мысли. Похоже.       — Хисаши!       Луч света ударил по глазам. Однажды я привыкну к этому преображению. На месте вспышки появилось очертание человека. Стоило мне позвать его по имени, и мой спутник принимал людской облик. Имя же его как Сокровища, названное вслух, запирало его душу в меч. Это был цуруги – прямой обоюдоострый клинок, с приятной теплой рукоятью. Когда я гнался за кроликом, меч будто стремился вперед, добавлял сил, подгоняя – быстрее, легче, лети!

***

      Ветер завывал в кронах деревьев. Сердце гулко стучало. Сильные ветра случались и раньше, но чтобы в душе копилась тревога, заставляя тело цепенеть, а дыхание сбиваться – такое было лишь однажды. Мы близки к побережью. На море шторм. И он захватил в себя живые души.       — Цукуёми! — глухо позвал Хисаши из темноты. Земля будто качнулась. Я поднялся, оглядываясь. Ветер сносил листья и нёс через тьму.       — Свет, — простонало несколько глоток одновременно. — За-пах. Теп-ло. По-кой.       Я оглянулся на голоса, облизывая враз пересохшие губы. Из-за деревьев, перебирая короткими лапами с перепончатыми пальцами и чешуёй, подбиралась змея. Резко обрушился холод. Ветер завыл пуще. Три глаза на голове чудовища смотрели не мигая, несколько глаз поменьше открылось вдоль длинного туловища, сияло во тьме мутными огнями. Змея обвалилась с коротких лап наземь и, громко шурша, ринулась напрямик. Я отпрыгнул в сторону, позволяя ей протечь мимо. Заметил поднявшийся для атаки хвост с тускло сияющими глазами, оттолкнул подальше Хисаши, свалился наземь и откатился. Хвост упал, взметнулись вверх сухие листья.       — Свет, — хриплый голос где-то вдали. — Тепло, — скрипучий – позади. — Покой, — дышит в самое ухо. Поднимая панику, а с нею и отбирая силы бежать.       Я увернулся от нависшей пасти. То тягучий, то натужный, то хохочущий голос молил о свете и тепле, томно дыша в лицо. И я снова откатился. В листья рядом что-то шлёпнулось. Еще – ближе. Я пытался разглядеть в темноте муть многочисленных глаз, определить, где сейчас противник. И увидел три глаза прямо над собой. В их неверном свете вырисовывалась открытая пасть, по языку и гряде зубов стекала тёмная жижа. Вот черная капля срывается и летит. Плюх.       Я откинулся назад, со всех сил ударившись затылком об землю. Щеку прожгло будто насквозь, и сейчас разъедало, двигаясь вширь. Из глотки вырвался лишь непонятный хрип.       — За-а-апах, — потянулся голос, смешиваясь со стуком сердца.       Деревья стонали. Опавшие листья будто лапы невидимой собаки – чиркали по земле сухими краями и уносились, гонимые порывами, дальше.       Хисаши влетел в змею боком, и вместе они обвалились в траву. Руку и плечо пронзила острая боль, а затем их будто в кипящую смолу окунули. Мысли ворочались в голове быстро — в отличие от онемевшего тела. Хисаши не должен притрагиваться к нечистым существам. Иначе мы оба погибнем. Грязь эмоций, которую носят с собой и взращивают потерянные души, ранит, разъедает тело кислотой и верно убивает. Но бог связан с тем, кого призвал. И с его болью тоже: она отпечатывается на обоих.       — Хисаши! — крикнул я. Где-то там он тяжело выдохнул, до скрежета сцепив зубы.       — Свееет, — снова близкие хохочущие звуки. — Тепло, — умоляющие сотни голосов. — Покой, — стонут. Клыки вонзаются в руку, едва я пытаюсь закрыть лицо. Кость пронзает иглами. Ширится по коже пятном расплавленного воска, растекается по телу ядом.       — ...зови! Призови меня, Цукуёми! — отчаянный крик вместе с шумом прибоя, ветра и свиста выдыхаемого аякаши воздуха врывается в уши.       — Хисаши, — с трудом хриплю я, когда в плечо снова вонзаются острые зубы. Яд скверны прожигает руку насквозь. — Яуки...       Меч вырастает в свободной ладони, пронзив челюсть аякаши, серебристым светом освещает морду и глаза змея. Я двигаю рукой вниз, разрезая его проткнутую щеку. Быстро провожу клинком по шее чудища, вобравшего в себя потерянные почерневшие души. Голова, так и не обвалившись в листву и траву, взрывается искрами и исчезает мириадами всполохов в ночи, тело опрокидывается на меня, едва я пытаюсь откатиться.       — Запах. Покой, — блеют и стонут всё еще светящиеся глаза, под которыми один за другим дырами трескаются и округляются заполненные языками и зубами рты. А я пытаюсь выползти из-под этого, приподняться, если получится.       — Режь глаза, — выдыхает Хисаши. И я с трудом поднимаю руку, до скрипа зажимая эфес, замахиваюсь и провожу вдоль по линии глаз на теле безголовой змеи. Вздохнув и плача, аякаши растворяется в темноте росчерками искр. В их свете замечаю черное пятно, жирно разлитое по правой стороне клинка. Со стуком ударяется об землю моя рука и меч в ней. Я боюсь двигаться, чувствуя растекающуюся боль от грязи тяжелых эмоций скованных в теле монстра душ. И эта чернота может попасть и в сердце Хисаши, разъесть и его, превращая чистую душу в сгусток злых и отчаянных порывов.       — Хисаши...       Мутный образ плывёт перед глазами. Набат сердца отзывается в ушах. Песок на зубах да вкус земли. Прелые листья ждут дождя, разбрасывая свои запахи. Я тянусь здоровой рукой ко лбу, касаюсь мокрой ткани на лице.       — Пояс? Тот же? — шепотом спросил. Хисаши лишь кивнул. — У тебя зубы стучат. Почему?       — Это твои. Жар.       — Не ври мне. Никогда не ври, ладно?       — Здесь поблизости ручей, — сразу перевел тему он.       — Это хорошо. Вода убирает грязь. — Я попробовал двинуться, привстать, с трудом выдохнул. Руку жжёт – ее будто покусали и окунули в пламя. — Ты можешь идти? Можешь принести побольше? Пропитай одежду, а не только пояс.       — Ты хочешь мыться? — переспросил он. — Сейчас?       — Вода убирает грязь. Эту черноту, жгущую в сердце. Тебе бы тоже ее смыть. И больше не прикасайся к аякаши. Станешь таким же.       Хисаши отстранился, некоторое время сидел на коленях, не шевелясь. Поднялся и ушел. Вскоре я почувствовал себя лучше. Значит, он послушал: свои раны промыл, скверную грязь – тоже.       — Никогда не ври богам, — сказал я, когда Хисаши вернулся. — Боги всегда видят ложь. Но ложь – это еще и грязь. Она ложится на сердце: твоё и моё. Вот такое черное пятно, — я кивком головы указал на больную руку. — Изнутри водой смыть проблемно.       — Буду знать, — ответил он.       — Подожди! — Я с трудом приподнялся и ухватил его за кисть. — Почему у тебя зубы цокали? Мы обещали говорить начистоту и много.       Хисаши опустил голову, сдался:       — Я впервые столкнулся с ситуацией, когда не смог вмешаться и не знал, как помочь.       Выдохнув, я откинулся обратно – на подушку из прелой листвы. Впервые... Вот бы снова забыться сном.       Тихая песня звала домой. Ветер играл в длинных тёмных волосах матери, когда она стояла средь полей. И травы волновались, склоняясь у ее ног. Она присела, раскрыла объятия.       Песня превратилась в журчание ручья. Руку и лицо больше не жгло, но глаза открывать не хотелось. Было больно и тяжело. Я позвал Хисаши, и он сразу же отозвался.       — Ты перенес меня к ручью? — шепотом спросил. — Промыл раны? Как за ребенком больным ухаживаешь.       — Ты и есть... — ответил он и осёкся. — Ветер усиливается. Грядёт буря.       Будут и другие аякаши, — догадался я. Рука налита свинцом, ноги онемели. С трудом открыл глаза, но веки тяжелые, снова хочется закрыть, уснуть. Я и перекатиться набок не смогу, не то, чтобы скопище неприкаянных душ останавливать.       — Внизу равнины. Виднеется людское жилище. До вечера можно попытаться дойти.       — Иди, — с трудом я перекатил голову вбок, глянул на Хисаши. Он сплетал упавшие и наломанные ветки вместе длинной лозой. — Ты меня тащить решил? Я скоро встану на ноги.       — Я тоже думал, что скоро, — он покачал головой. — Но под оставленной душами грязью, которую я смыл, у тебя оказались глубокие раны. И они воспалены. С той стороны море – надо спускаться к нему. Солёная вода снимает воспаление. Но я не могу тащить тебя туда по крутому склону. Да и бросить одного – тоже.       — Ты можешь бросить меня в любой момент, Хисаши. Связь богов и Сокровищ строится на мире. Ни один бог не сможет удерживать Сокровище силой. Потому что получит себе его душевные раны. Вот такой вот чернотой, какая на моей руке... Была. В мозг и в сердце.       — Не собираюсь бросать тебя сейчас, — он поджал и без того тонкие губы, нахмурился. Он погибнет, пытаясь меня защитить. Или станет аякаши. Я закрыл глаза, сглотнул.       — Однажды я бросил человека умирать. Он был мне как отец, хотя и ненамного старше.       — Раз можешь говорить, значит, и призвать клинок сможешь. А я попробую направлять твою руку.       — Мы и кролика не смогли настичь, будучи в гораздо лучшем состоянии, — я рассмеялся. А получилось похоже на стон. — Воды.       Рядом плеск. Хисаши свободной рукой приподнял голову, поднес к лицу сложенную лодочкой ладонь с водой в ней.       — И правда – как к ребенку, — прошептал я, напившись. — Я бросил его умирать. И больше не вернулся.       — Как его звали? — отстраненно спросил Хисаши. Сердце кувыркнулось.       — Не помню.       — Он ничего для тебя не значил. Забудь и остальное. Пей больше.       — Не хочу забывать, — взбрыкнулся я. — Хочу получить ответ. На свои действия.       — Я не могу быть твоей совестью, Цукуёми. Достаточно тебе твоей. Достаточно тех ран, что задаёт она.       Рука осторожно опустилась, укладывая обратно, выползла из-под моей шеи. Я попытался свернуться в калачик. Хотелось выть, но было слишком больно шевелиться.       Когда отец позвал нас на землю, чтобы сказать о смерти матери и дать благословения, мы не этого ждали. Я не этого ждал. Отец успел ее оплакать. Мы – нет. Нас просто столкнули лицом с фактом. Нас всегда сталкивали лицом с тем, к чему мы не были подготовлены. Жить будете здесь, вдали от нас. В будущем начнете править. Мать умерла. Вы должны пожениться. А вот это теперь сфера вашего влияния и ваши новые трудности – сами справляйтесь.       Мои чувства тогда просто остались закрытыми под замком: сидите, не рыпайтесь. Отец не хотел не только их видеть, даже знать об их существовании.       Наверное, я был зол тогда на него. Мамы нет, от отца пустая оболочка, на мне – новые заветы и сложности. Я так хотел понимающей семьи. Той, в которой жил до пяти лет и верил, что так оно и будет. И когда в пятнадцать лет нашел понимающих людей и стал частью их семьи, легко и просто это принял.       Но я их бросил. Бросил. Бросил. Это пятно на мне. Попало на шею чёрной скверной. И душит.       — Мы могли бы однажды прийти на то место. И похоронить твоего друга. Так станет легче, — услышал я через одеяло сна.       Солнце жгло лицо. Поблекшие травы низко клонились к земле. Ни деревьев, ни скал вокруг – голая степь. Негде спрятаться. И облаков не видно – на всей плошке небес. Ветки больно давили в спину. Сплетенную колыбель, держа за выпирающую ветвь, тянул Хисаши. Я слышал его тяжелое дыхание. Давно идет. Горы остались где-то позади, солнце перевалило зенит.       — Воды хочу.       — Ручьёв на пути больше не встречалось, — он попытался сдерживать дыхание.       — И есть.       — Идёшь на поправку, — он рвано вдохнул.       — Остановись, Хисаши. Пора и отдохнуть.       — С горки не сложно.       — Горки больше нет.       Он не собирался слушать. Взял контроль на себя, считает ребёнком, забыл, что я бог. Я привстал, повернулся и скатился со сплетенных веток в жухлую траву. Уткнулся в колючие колоски и рассмеялся. Но едва Хисаши оказался рядом, проворчал:       — Со мной всё в порядке. Иду на поправку. Отдохни, Хисаши.       Повернувшись, раскинул руки в стороны. Солнце снова жгло, колоски кололи теперь запястья, попали в задравшиеся рукава, их жесткие ости пронзили тонкую ткань. Запахи нагретого поля, накалившихся под солнцем колосьев взывали к памяти из далёкого детства. Когда я был на земле, жил с родителями. И не боялся, что однажды не смогу увидеть ни их, ни эту землю.       Когда оглянулся, Хисаши спал в сплетенных для меня ветках. Спал недолго – я мысленно отсчитал столько, сколько дней в тридцати двух лунных циклах. Всегда забавили его брови: правая выше левой. Как будто на лице навечно вопрос застыл. Сейчас он что-нибудь этакое спросит, неважно – день ли, ночь, – а ты хмурься, напрягай мозг, пытаясь осознать и сам вопрос, и что ответить.       Я ненадолго сбился с мысленного счета, а его дыхание изменилось, Хисаши потянулся, поднялся во весь рост и протянул ладонь. Я ухватился, пытаясь свободной рукой найти опору под собой. Это не понадобилось. Он быстро и легко меня поставил на ноги. Колени тряслись. Но я стоял ровно. Неуверенно шагнул, не выпуская руки. И снова.       — Вот бы и люди так скоро выздоравливали, — тихо заметил он, отпуская ладонь.       — И я хочу этого, — отозвался я, выдирая впившиеся в одежду и теперь раздражающие кожу колоски и шипы семян. И зачем я валялся в траве, не думая о таких пусть и мелких, но неприятных последствиях?       Когда мы дошли до реки, солнце укатилось к полосе горизонта, заливая небеса огнём. Ветер грозил перейти в ураган. Он звал аякаши. И вновь будил сердце к волнению.       Я с усердием вымывался в реке и пытался отстирать пятна грязи с одежд. Вдали виднелся дом, не хотелось бы попасться на глаза их хозяев в таком неприглядном виде.       — Яуки, — позвал я, чувствуя, как холодные бесплотные руки бурь, зовущих аякаши за собой, потянулись к сердцу, стремясь сжать. Грозовое небо спешило раскрыть фрамуги и вылиться дождём на землю. Порывы гнули деревья и били ветками по крыше и стенам недалеко стоявших построек. Откуда-то пахнуло дымом горящих полей. Я быстро окинул взглядом дом и постройки – травы и кусты вокруг них скошены начисто. Если полыхнет пожар, не доберётся.       Клинок лёг в ладонь.