Хроники Японии. Цукуёми

      Я балансировал на каркасе из опорных столбов и разбирался с надстройкой крыши. Поначалу Хисаши делал вид, что не понимает, зачем жить отдельно. После попытался помогать и дать советы. В своё время он собственными руками построил большой дом – с заморским очагом и ондолью из глины, проходившей под полом. При нашем тёплом климате в глиняных трубах не всегда возникала тяга, и им с женой пришлось додумать отверстие для вентиляции, которое плотно закрывалось лишь в суровые зимы. Вот только та зима, когда я дал Хисаши имя, была последней снежной и холодной. Погода изменилась с тех пор. Такие печи с подогревом больше не нужны, достаточно простого очага. Помимо прочего, я не хотел, чтобы моё жилище выделялось среди хижин деревни и было лучше, чем дом брата.       Знания прошлой жизни остались при Хисаши: он помнил и письменность своего народа, и навыки постройки дома, и как охотиться – он многому меня учил. Поначалу это пугало. Как тогда, когда он, стоя на коленях перед Аматерасу, рисовал глиф луны.       Позднее старший брат объяснил, что печать богов не блокирует прижизненные навыки Сокровищ. Как не блокирует реакции и эмоции на повторяющиеся и после смерти раздражители. Слова Шинацухико дали мир моему сердцу. А его семья свежим ветром вносила в душу покой и счастье.       Двое потерявшихся Той ночью людей вернулись. Я замечал их сходство с моим братом. Они будто его сыновья: того же роста, с серыми глазами, и только волосы почти черные. Я был рад, что они нашлись, ведь брат повеселел с той поры, часто общался с ними. Семья пополнилась. Из селений, в которых потерянные родственники Шинацухико оставались во время Той ночи, с ними пришли и девушки.       — Завидуешь им?       Я перевёл взгляд вниз. Под стеной стояла Рё и протягивала длинный шест, чуть согнувшись под весом. Я быстро ухватил за поднятый край и подтянул наверх, укладывая по диагонали через несущий столб.       — Не надо, Рё.       — Зато я смогу всем говорить, что тоже строила дом. А раз так, то он будет считаться нашим. — Она нагнулась к заготовленным для покрытия хижины веткам и тростнику. Едва я забрал охапку из ее рук, она потянулась к следующей.       — Ты думаешь, я сегодня справлюсь? Устал. Хватит, Рё, — засмеялся, поднимая руки. Спрыгнул вниз, присел на смятую ранее траву. Рё упрямо вскинула подбородок, бросила оказавшиеся ненужными стебли тростника, села рядом. Я увидел ее пальцы, на которые она опёрлась, снова потянулся к ладони. Накрыл. Мне нравилось прикасаться к ней, как нравились и её прикосновения. А иногда тянуло на большее. Хотелось обнять девушку. Она глянула вниз, но руку не сдвинула.       — Скучаешь по прошлому дому, Цукуёми?       — На Небесах?       — Да.       — Нет. Не скучаю.       — А я хотела попросить взять меня туда, — засмеялась Рё. — Что же я тогда вижу в твоём сердце? О чём твоя тоска?       Я склонился к ней, заглядывая в темно-серые глаза.       — Рё?       — Да?       — А есть что-то, что ты не видишь?       Она хмыкнула:       — Сомнительны мои таланты. Боишься их?       — Нет.       — А если я скажу, что умею делать больно богам, ведь знаю наперёд реакции их сердец? Хочешь проверить? — тихо спросила. Отстранилась, глянула в сторону, туда, где было много людей, шум и оживленные голоса. Вскинула руку в направлении молодых мужчин, что так похожи на Шинацухико. — Видишь, тот человек – брат моего отца. Он привёл девушку из другого племени, как однажды мой отец привёл сюда мою мать. А вон тот – пониже – тоже мой дальний родственник. С ним мы правнуки Шинацухико. — Вновь она повернулась, смотрела в глаза: — Удивлён? Я здесь лишняя. Однажды меня завлекут или силой уведут в другую деревню. Возможно, будь наше родство с Шинацухико ближе, он бы заботился.       Я пытался осознать ситуацию. Значит, жена Шинацухико, дети, даже некоторые из внуков погибли? И он живёт с этой ношей? А я? Так долго старался жить и не обращать внимания на ход времени. Привычно отсчитывая месяца и годы, но отдаляясь от событий юности. Даже если тогда Дзу Ми выжила и вновь встала на ноги, поставила на ноги детей, её больше нет. Может, и Тай уже нет? С тех пор прошло тридцать два года. А люди редко доживают до сорока.       Я бы терял их. Мои близкие угасали на глазах. И так длилось бы. И длилось. А семья росла. И ветвилась. Дочери уходили, увлекаемые мужчинами из чужих поселений. А сыновья и внуки приводили бы своих женщин, уведенных из других семей. Снова и снова. Пока я не начал отстраняться, чтобы больше не чувствовать боли потерь.       Шинацухико радуется: они вернулись. Он ведет себя с ними так, будто это сыновья. Но его сыновья... Их ведь больше нет.       — Ты хочешь на небеса? На земле куда красивее, — неловко перевёл я тему обратно.       — Здесь много боли, Цукуёми. Мой отец погиб. Мой брат погиб. У брата была небольшая рана – как у Азуми. Но рядом тогда не оказалось тебя. И никого, кто знал, что делать.       — Я полезен вам? Тебе?       — Не совсем, — она опустила голову и разглаживала траву вокруг. — Ты мне нужен.       А вечером на краю селения пылали костры. Девушка перепрыгнула через огонь, ее поймал в объятия один из внуков или правнуков Шинацухико. Она смеялась, уткнувшись ему в плечо. Следом прыгала вторая, и другой мужчина теперь ее ловил.       — Пойдём и мы веселиться. — Хисаши обнимал Азаяку, они сидели неподалёку. Она с улыбкой посмотрела вокруг, но в ее взгляде я заметил грусть.       — Нет, Хисаши. Это не просто игры. Брачные. Я проходила через огонь когда-то. Теперь не готова. — Ее голова склонилась на плечо Хисаши. Я вспомнил слова брата о ее потерях.       Много раз я разглядывал Сокровище брата и хотел понять. Она смуглая, крепко сложена, с широким лицом и ореховыми глазами. Бывает грубоватой и острой на язык. Ничего общего с бледной, хрупкой и благопристойной Дзу Ми, кроме понимающего взгляда. Но Хисаши её любит.       Я слишком плохо разбираюсь в людях. Всё ещё. Мой брат видит их насквозь будто. Его правнучка видит насквозь. А я так и не научился. Не туда смотрю?       Рё вскочила на ноги. Ухватила мою ладонь, отвлекая, потянула. И я поднялся и двинулся следом. Она засмеялась, наклонив вбок голову и разжимая пальцы. Огонь отражался в её глазах. Манил и пугал одновременно. Крики и смех со всех сторон звучали музыкой, туманили разум. Разбежавшись, Рё перепрыгнула костер, падая в мои протянутые к ней руки. Я прижал девушку к себе. Ощутил, как бьётся сердце. От тела шло приятное тепло. Не такое, как от открытого огня. Подумалось: вот бы никогда не отпускать. Рё двинула бёдрами, прижимаясь еще теснее, я от неожиданности выдохнул: сердце взбесилось, растет напряжение. Внешняя музыка сплетается со внутренней, бьётся в такт, пьянит. Рё жарко задышала в ухо. Закинула ногу мне за поясницу, отчего одежды разошлись. Её руки лихорадочно дергали края ткани и моей одежды, отодвигая в стороны. Дыхание – в такт сердцу. Сердце – в такт ритму окружающего мира. Мир – дышит под вздох вселенной.       Подожди, Рё. Мы под взглядами посторонних. Рё?       Я почувствовал прикосновение голой кожи. Мчит приятное онемение по затылку. Рядом всё ещё пылает огонь, сыпет искрами в небо. Я подхватываю Рё, притягиваю ближе, нетерпение течёт по позвоночнику бурным потоком, рвёт на части. Она судорожно всхлипывает, утыкаясь головой в плечо.       Голос разума совсем далёкий.       Об этом говорила Аматерасу когда-то? О таком притяжении?       — Этой ночью луна была ослепительно прекрасной.       Я пошевелился, понял, что затекла рука, и увидел на плече голову спящей Рё, оглянулся, замечая, что рядом посмеивается Азаяка. Солнце еще не встало, в воздухе прохлада. Я поёжился. Рё пошевелилась, просыпаясь.       — Луна? — переспросила Рё, зевая.       — Да, жаль, что Хисаши увёл и не дал налюбоваться ночью. Пришлось перенести на утро, — Азаяка бросила на меня обрез ткани. Я пошарил рукой вокруг, разыскивая свои одежды, и не нашел. Ухватил за край упавшей материи и накрылся. — Идите в мой дом, пока посёлок не проснулся.       Рё, прикрываясь частью обреза, дотянулась до своих одежд, переползла под них гусеницей. Быстро накинула и запахнула полы, поднялась. Я сидел на коленях, обвернувшись брошенной тканью, и всё еще оглядывался, разыскивая и свою одежду.       — Мы вчера...       — Испортили гуляния, — вновь тянет улыбку Азаяка.       — Подумаешь, — буркнула Рё. — Огонь разлит в воздухе и без нас.       — Остальные пары благоразумно разнесли огонь по очагам своих жилищ. Безрассудный пожар от края до края только ваш.       — Ну мама, — передразнила Рё.       Я оглядывался на спящее поселение. Скоро полная луна закатится, взойдёт солнце, а вместе с ним и люди начнут пробуждаться. Азаяка продолжала шутить, а я даже был рад, что слушаю сейчас именно её, и разбудил нас не Хисаши. Она журила с шутками, по-доброму. Хисаши бы по обыкновению молчал, делал вид, что ничего не случилось, но всё равно к коже лип стыд тягучей несмываемой смолой.       — С преображением, бог любовного пожара, — хихикнула Рё, хлопнув по голому плечу.       Из хижины, к которой мы приблизились, вышел Хисаши, протягивает свернутый халат. Мой давний, который я взял в Такамагахаре, когда был там последний раз, и успевший слегка поистрепаться за тридцать лет. Нет таких на земле.       — Кто-то из вас швырнул его в огонь, я успел достать, но край подпален.       Я поджал губы и забрал. Надо бы развернуть и проверить насколько всё плохо. В лицо бросился жар, стоило снова вспомнить. Слишком безрассудны мы были этой ночью. И что на нас нашло?

***

      — Рис. Попробуй пока, — молодая женщина из чужой семьи, совсем недавно вошедшая в нашу, протягивала миску с чем-то белым. Глаза светились в улыбке. Рё неуверенно поднесла руки и получила в них блюдо целиком. Зачерпнула в ладонь.       — Мягкий.       — Да, если варить, мягкий, — уже смеялась она. — Мы его сеем и взращиваем. Еда прямо возле дома, и можно меньше выходить в леса. Мужчины моего селения стали меньше страдать от нападений животных и дикарей, чаще остаются дома и помогают близким.       Я собирался идти к ручью и вымыть руки, ведь недавно снимал шкуру с оленя, которого мы вместе с внуками брата загнали, и разделывал мясо. Но пока смотрел на удивлённую Рё и мысленно радовался.       — Откуда взялся рис?       Все промолчали. В моей семье когда-то тоже были рис и пшеница. Но они плохо росли на каменистых и бесплодных почвах, почти не давали урожай. Зерно оставляли на зиму, на тяжелые времена, когда ни ягод, ни мяса не найти, а на рыбу смотреть устаёшь.       Азаяка проходила мимо костров, на которых в котле варился рис, принесённый чужачкой, и жарилось добытое мясо, остановилась, услышав разговор, подсела, протягивая руки к жару огня и грея:       — Рис, просо и пшеницу привезли люди из больших земель, что лежат за морем.       — Но на наших почвах они почти не росли до недавних пор, и прокормиться тем, что уродило, было сложно, — подтвердила женщина с рисом. — Пролившаяся кровь богини Укемоти попала на землю и сделала ее живой.       Я вздрогнул. Рё отстранилась, перестала улыбаться.       — Кто пролил ее кровь?       Наступила тишина. Азаяка молча смотрела то на Рё, то на другую женщину. Рё оглядывала всех, держа в трясущихся руках миску, пока женщина из чужого племени, предложившая рис, не коснулась её запястья.       — Один из небесных богов. Он пришел в дом Укемоти, рассвирепел, что она угостила его земными яствами, поднял меч и воткнул в живот.       Рё отставила рис, закрыв ладонью рот.       — Не буду это есть, — проговорила она, часто дыша. — Надеюсь, убийца получил свою кару.       — Получил, — испуганно сказала Азаяка, оглянувшись. Мы встретились взглядами. — Изгнан. Сбиты и переустановлены порядки Небес. Отброшены заветы родителей. Боги не слушают никого. Поступают по желаниям своего сердца. Не ведая, как их деяния отразятся в Такамагахаре и на земле. Не зная, к чему это приведёт. А жизнь меняется. И мы – люди – получаем результаты их действий. — Сокровище брата, вздохнув, посмотрела на низко висевшее солнце. Нахмурилась. И в голосе её теперь печаль: — Аматерасу тогда взглянула на землю, залитую кровью. И сказала богам и людям сеять на ней и жать. Земля ответила, дала свои плоды. Мы получили пищу. Можем жить, растить детей в изобилии. Времена меняются. Теперь мы в состоянии заботиться и о слабых, потому что еды хватит на всех. И близкие наши не умрут от голода. Еще недавно было по-другому. Сложно. Смерть Укемоти – несчастье для тех, кто её знал и любил. Но для людей – благо. Мы получили плодородные почвы. Получили право на жизнь. Ты никогда не страдала от недоедания, Рё. Шинацухико поддерживал свою семью. Когда дети в соседних племенах плакали от голода, вы его не знали. Ты злилась, что он редко общался с тобой, с твоим отцом, часто уходил. Но именно потому он и уходил, чтобы добыть пропитание в диких лесах. А теперь... Он сможет больше времени проводить с семьёй, видеть новое рождение правнуков. Отдыхать в мире. Я тоже рада, что чаще смогу быть с вами. Держать на руках ваших детей, баюкать их. Смотреть, как они растут. Раньше... — Азаяка склонила голову, потянула воздух носом. — Раньше было иначе. Я видела, как умирали его дети и внуки. Молодые. Юные. Младенцы. С самого начала мы не нашли мир с соседними племенами. Дичи в лесах становилось всё меньше. Приходилось уходить за пропитанием всё дальше, со страхом оставляя близких здесь и волнуясь. — Азаяка смотрела на свои руки. Опустила в них лицо, немного помолчала. Несколько раз прерывисто вздохнув, отняла их от глаз. И почти ровно продолжила: — Были времена, когда дни и ночи заливало дождём, обнажая скальные породы. Любые раны воспалялись и гнили. Животные уходили далеко, оставляя леса безжизненными. Голод разъедал изнутри. Я руками гребла мокрые камни и хоронила тех, кого любила и потеряла. Теперь всё меняется. Как порядки Небес, так и порядки земли. Еду мы будем брать, не покидая деревни. Нам с Шинацухико не придётся уходить далеко, мы сможем всегда защищать вас. Наша деревня богата на защитников. Шинацухико и Цукуёми, Хисаши и я – мы останемся с вами – опекать, поддерживать, кормить. И любить.       Рё поднялась и быстро зашагала к хижине одного из троюродных братьев. Встретила его, некоторое время они говорили. Он поглядывал в сторону сидевших у костра женщин, варивших рис и жаривших мясо. Потом скрылся в жилище и почти сразу вынес копьё.       Я догнал жену, положил руку на плечо, останавливая.       — Рё, не надо.       — Буду добывать лесное пропитание, раз мужчины решили жить в уюте и есть выросшее на крови.       — Там опасно. И тебе сейчас не надо туда ходить, вдруг поранишься или споткнёшься. — Я обошел жену и осторожно коснулся ее живота. А потом подхватил на руки. Она уткнулась в плечо, пряча улыбку.       — Откуда знаешь, Цукуёми? — хохотнула.       — Я бог.       Я внёс ее в наш дом, нагнувшись в дверном проёме. Осторожно положил на циновку, склонился, развязывая пояс ее одежд, поцеловал в живот.       — От тебя сырым мясом пахнет. Хочу. Кролика хочу. На костре, — часто задышав, вдруг сказала. — И малину.       — Добуду, — простонал я, продолжая целовать живот и двигаясь ниже. Рё опустила руки на мой затылок, выдохнув.       — Сейчас, Цукуёми. Я хочу сейчас.       — Умгу, — прошептал, не желая отрываться. Руки надавили сильнее.       — Кролик. Сначала кролик.       Я отодвинулся, глядел в ее глаза. Шутит?       — Вот прям... сейчас?       — Да, скорее. Я буду ждать, — Рё запахнула одежды, взяла за концы пояс. Я всё еще смотрел, не веря. — Прямо сейчас, Цукуёми, — зазвенел ее голос, показавшийся вдруг совсем чужим. — Я проголодалась. А есть взращенное на крови богини Укемоти не стану никогда.       Я сидел возле краснеющих углей, проверял готовность мяса и растягивал вывернутую шкурку животного на разветвлённой ветке. Из собранных шкурок будет обувь. Рё такая нравится. Шаги за спиной. Она любит подходить тихо, надеясь, что я не слышу. Руки ложатся на шею.       — Долго еще? Я проголодалась. Все ужинают давно.       — Могла бы и с ними. Взяла бы один из кусков мяса. Зря я, что ли, с ним полдня возился, руки пачкал? Чтобы другим целиком отдать?       — А я хочу малину. И бруснику.       Я кивнул, указывая подбородком на миску с малиной, оставленную неподалёку. Рё убрала руки с шеи и присела на колени у миски. Зачерпнула.       — Маленькая.       — Осенняя.       — Ты всё делаешь не так, — проговорила она со смешком, разглядывая одну из ягод.       — А как?       Она пожала плечами. Подползла к огню и потыкала палкой в мясо.       — А ты убил бы Укемоти ради этого риса?       Я смотрел на жену, стараясь дышать ровно. Стараясь не вызывать в памяти тот день. Но вдруг однажды закрою глаза и вместо агонизирующего тела Укемоти увижу в видениях Рё? Осторожно облизнул пересохшие губы.       — Хочешь вычерпать всю воду из колодца моего сердца? — неуверенно спросил. — Я ведь не бог честности. Могу и наврать. Сегодня луна убывает. А завтра и нет уж её. Какой ответ ты ждёшь, Рё?       — Честный.       — Задай в полную луну. Когда скрывать ей нечего.       Я вытащил заострённую палку с мясом, покрутил в руках, осматривая, подул от налипшего пепла и протянул возлюбленной.       Теперь женщины чаще работают вместе и много общаются. И я немного рад, что Рё не зациклена на одном мне. Но... Что будет дальше? О чем еще она узнает из общих разговоров?       Женщины посёлка уже по привычке собирались, готовили пищу, уходили вместе на реку стирать, возвращались вместе и вывешивали одежды. Когда я сюда только пришёл, всё было иначе. Каждая маленькая семья – почти закрытый мир. Лишь пещера на какой-то срок собрала всех вместе, чтобы с первым восходом вновь развести по разным жилищам. И я скучал по тем временам. Когда мы с Рё могли забыть, что вокруг кто-то есть.       Теперь она могла забыть, что есть я. Уйти к подругам. И слушать всё, что они говорят.       Оживлённые разговоры струились над деревней, работа под них шла бодро, весело и пролетала незаметно. Меня это поражало: как они успевают и говорить, и вести хозяйство. Чаще обсуждались бытовые вопросы вперемешку с неурядицами как в своих семьях, так и в семьях богов. Иногда я улавливал шёпот старшей женщины деревни – матери Азуми. Она давно надорвала связки в траурных криках. В разноголосье вплетался звонкий голосок или смех спасённой мной девчонки, дочери этой женщины. Сердце подпрыгивало от радости, когда я слышал Рё – чаще с вопросительными интонациями. Но наиболее разговорчивой была одна из пришедших – Хана, – стройная, смуглая. Она очень тянулась к общению, сама поднимала темы, если работа шла в молчании. В свободное время Хана гляделась в маленькое бронзовое зеркало, а потом брала в ладонь отдельные пряди одну за другой и резала ножом. При сильном ветре неровные концы волос лохматились, завивались – и тогда она действительно была похожа на цветок, но с черными лепестками. Однако же меня Хана пугала больше всего – своим взглядом. Стоило ей посмотреть в мою сторону – вся её мягкость и лёгкость мгновенно слетали как шелковая накидка от порыва. И её голос. Он был мелодичным, струился воздушными тканями, что выходят с ткацкого станка. А потом вдруг резал.       Сегодня подошла моя очередь копать ров и возводить защитный вал вокруг деревни, и это делало меня невольным участником бесед. Я услышал имя сестры и обмер.       — А когда Аматерасу удалилась из покоев, — звенел среди треска огня да стука ложки, помешивающей что-то в кипящем котле, женский голос, — Такэхая Сусаноо пробрался к священному ее престолу и на него испражнился. Затем пришла она вкушать пищу дня, села и измаралась.       Прыснул во все стороны смех.       — Что он сделал? — переспросил я тихо, отложив деревянную лопату и приближаясь к костру. Рё перестала смеяться, оглянулась, смотрела так непонимающе.       Средь вопросительных глаз повернувшихся я заметил озорной взгляд Азуми.       — Всё вы врёте! — цокнула она. — Азаяка говорила, что ни боги, ни их Сокровища не какают.       Вновь раскаты хохота.       — Поэтому на земле грязно, — заметил я шепотом.       — Потому что люди иначе устроены, чем боги?       — Потому что люди приписывают богам свои грязные помыслы.       Когда Шинацухико вернулся из Такамагахары, то рассказал, что привело к бедствию и долгой ночи. Ему я верил. Наш брат Сусаноо в день примирения с сестрой много пил и его вырвало в покоях Аматерасу. Она простила его поведение. Но не ту выходку, что привела к смерти дочери. Я смотрел внимательно, надеясь понять, зачем выкручивать события наизнанку.       — Откуда ты знаешь все эти истории, Хана? — спросил.       Она тонко улыбалась. Но мне не нравился ее взгляд. В нем кипела боль. А иногда и ненависть.       — Мой отец – небесный бог Амано Кумахито. Знаешь такого? Должен знать. Он встретил мою будущую маму и вернулся на эти земли ради нее. Я много знаю. Гораздо больше, чем ты думаешь.       Рё подхватилась на ноги. Поймала тонкие смуглые пальцы подруги, накрыла ладонью.       — Мой дом, — уже тихо ответила Хана. Рё шагнула вперед, присела возле неё, обняла. А Хана упала в её объятия и затряслась от внезапного плача: — Кто вернёт мне дом, где жил мой предок? Где он похоронен? Всю ту долину с прекрасными землями Аматерасу забрала себе. После того, как один из ее братьев жестоко убил мою бабушку. Мама... осталась без семьи, дома, пропитания, брошенная умирать. Ей пять лет всего было. Если бы Амано не вернулся за ней, не спас, её бы разорвали дикие звери.       Рё дрожала всем телом, обнимая плачущую Хану и гладя взлохмаченные волосы-лепестки. На миг оглянулась вокруг, кусая губы. Затем тихо заплакала вместе с подругой.       — Он своё получит, — зашептала Рё утешающе. — Потеряет смысл. Нигде не найдет себе места. Никто его не полюбит. Не будет он держать на руках своего сына. И не узнает радость отцовства. Плачь, Хана. Твои слёзы однажды станут его проклятием.

***

      Зима пролетела незаметно – будто не было. Мы рано посеяли рис. И он взошёл. До лета ещё далеко, но оно уже стояло в воздухе. Мы с Рё сидели у догоревшего костра, почти насытившись. Пока земля не дала первый урожай, я продолжал ходить в леса на охоту. Может, когда-нибудь Рё сможет есть что-то кроме мяса и ягод. А нет – и ладно. Добуду для нее, что захочет. Но я ни разу не попробовал этот принесённый из другой деревни рис. И помнил вкус только того – из Кочосона, – который хранился в семье Ри Ёна белым золотом. Я понимал, что и наши с Рё будущие дети его вряд ли попробуют пока Рё против.       В последнее время жена часто грустила, сидела одна. Так и сейчас. Даже моё присутствие в этот раз не помогало. Я коснулся ее руки, пересел ближе, заглядывая в глаза.       — Рё?       Цвиринькала птица. Тучи к вечеру закрыли небо сплошным полотном – тепло. Эта ночь будет первой в году такой тёплой. И тёмной. Всполохи в глазах от света летящих во тьму искр: угли раздувает ветром. Она смотрела прямо перед собой, почти не моргая. А печаль всё та же.       — Рё, что тебя гнетёт?       — Бог заметил, да?       — Ты перестала общаться. Даже с подругой.       И ты молчишь и со мной рядом, Рё.       — Сложно теперь, — она закусила нижнюю губу, задумалась, глядя на тучи. На лбу чуть ниже линии роста волос полукругом отпечаталась морщинка, которую я ранее не замечал. — В ту ночь мы обе прыгали через огонь... — Я осторожно положил свободную ладонь на ее живот, Рё опустила глаза. — Но у нас иначе получилось, чем у нее. Я не знаю, что говорить. Не знаю, как отвечать на ее взгляды. Я чувствую вину.       — Почему?       — Не понимаешь? — Рё потянула носом. На мою руку упала капля. — Цукуёми. Это ведь ты убил? Укемоти ты убил?       Я неосознанно сжал ее ладонь. Она чуть пошевелилась, отстраняясь.       — Просто скажи. Не надо меня трогать. Просто ответь.       Рё вскинулась. В глазах мольба.       — Почему молчишь? — чуть пригнув голову, она протёрлась по моему плечу, волосы защекотали шею. Вслед хотелось потянуться, прижать, обнять. — Почему молчишь, Цукуёми? Боишься признать свои проступки? Я догадалась о твоём грехе. А ты боишься признаться даже себе.       — Да, — сказал, кладя ладони на грязь земли. — Это я убил Укемоти.       Низко опустив голову, Рё чуть шмыгала носом. Слёзы капали на ее колени.       — Оставь меня, — треснувшим голосом произнесла. — Мне надо подумать. Принять. Оставь меня.       «Не трогай меня, мне надо подумать. Не говори со мной, мне надо принять. Не ходи за мной. Оставь меня». Рё осунулась, круги под глазами, губы искусаны, упрямый подбородок еще ярче выделяется.       Но сегодня она уже разговаривала с Азаякой и смеялась. Я поглядывал издали, не решаясь приближаться и снова портить ей настроение.       — Ты светишься. Уже не бледная, как раньше, — улыбнулась Азаяка.       А я поежился. И поднял взгляд. Колени задрожали, я разом почувствовал, как опрокидывается планета. В несколько прыжков оказался рядом с женой, кладя ладонь на лоб. Она дёрнулась, как от удара.       — Рё, — выдохнул я, — ты горишь.       — Не тро... — всхлипнула она, а я уже встал на колени, опустил голову, прикасаясь ухом к ее животу, отыскивая пульс. Рукой – как привык – потянулся к запястью, сжал. Она вновь дёрнулась и затряслась будто в ознобе. Оттолкнула меня и вскрикнула. Испуганно охнула Азаяка. Я отстранился и заметил кровь: низ одежд Рё пропитывалась ею. Рё обхватила руками живот и закричала.       Я сидел на коленях много часов, не в силах сделать хоть что-нибудь. Поблизости то завывала, то всхлипывала Рё, шумно хватая воздух ртом. А я не мог даже обнять: она отбрыкивалась и кричала. Наш ребенок затих несколько дней назад, но мы об этом не знали. А я, всегда вслушиваясь и контролируя, те дни пропустил, позволяя жене побыть наедине, как она и хотела.       Когда всё повернуло не туда?       Ноги давно онемевшие. Кровь и земля на руках давно засохли. Надо что-то делать. Подняться. Сердце жжёт скорбь, отчаяние сжимает лёгкие. Темнота перед глазами – стоит лишь забыть дышать. Может, если сидеть долго-долго, однажды упадешь, забудешься, и боль угаснет?       Рваное дыхание Рё вперемешку со всхлипами, возвращают в реальность. Азаяка гладит Рё по волосам и спине, притянув к себе, молчит уже вторые сутки. На ее лице мокрые дорожки слёз. Появляются. Высыхают. И по новой.       Шинацухико тяжело приближается. Осунулся, но уже не хватается за сердце. Он физически чувствует лишь боль Азаяки, и хоть, на мой взгляд, его Сокровище держится неплохо, понимаю по виду брата, что в душе женщины урагана хватит на нескольких. Шинацухико опускается на колени поблизости, складывает ладони в замок. Встречается взглядом с Азаякой. Потом разлепляет замок – будто нехотя – и кладёт руку на плечо Рё.       — Прости себя.       — Что? — поднимает она голову, смотрит на него покрасневшими глазами. Всхлипывает.       — Прости себя, Рё.       Притягивает ее к себе – как ребёнка. И вновь она начинает рыдать, уткнувшись лицом в его грудь. Плечи вздрагивают.       Некоторое время Шинацухико молчит. Ждёт, когда новый водопад эмоций прокатится и обвалится, оставляя на его одежде мокрые следы. Хисаши помогает Азаяке подняться, уводит. Я вдруг замечаю, что уткнулся лбом в грязную ладонь, второй сжимая кожу на груди – будто надеясь добраться, сдавить и утихомирить подпрыгнувшее сердце.       — Ты моя любимая внучка, Рё. Я никогда этого не говорил, да и показать особо не мог. Но я хотел тебе самого лучшего. Тешился тем, что ты сумела быть счастливой несмотря на тяжелую жизнь и боль от потери близких. Ты через столько прошла, но всегда держалась. Поначалу я плохо знал брата, но видел, что вам хорошо вместе. Сердце радовалось за тебя. Прости себя, Рё. И его. Вы можете пережить и двигаться дальше рука об руку. Не хотите оставаться в моих владениях – у вас будут ваши. Однажды станете основателями нового рода, ведь Цукуёми – небесный бог. Начните сначала. Я повторно вас благословлю.       — Боишься терять людей своей семьи? — всхлипнула.       — Боюсь, — признался он, нахмурившись и опуская глаза на ее затылок, наблюдая, как она снова вжимается лицом в его грудь.       — Я хотела бы уйти. В другой род, куда-нибудь. Одна.       — Нет. Пока тебе так больно, нет, не отпущу.       Она потянулась руками, обняла прадеда. Шмыгала носом, но больше не плакала. Я поднял голову, наблюдая за встающим солнцем. Наблюдая, как тянутся тени от земляного вала и хижин, и как светятся в красных лучах волосы Рё. Желание прижать жену слишком сильное – пустым отпечатком ложится на ладони, грудь, душу.       — Я не смогу начать заново. Не могу и не хочу смотреть на него и вспоминать. Даже хорошее не хочу вспоминать, — тихо признаётся она. Разбивается со звоном что-то внутри. Ухает в никуда сердце, пропуская удары. — Поэтому, удерживая меня здесь, ты потеряешь брата. И когда он уйдёт, позвав своё Сокровище, Азаяка потеряет мужа. Ты всё еще не хочешь терять меня?       В последний раз оглаживаю сырую землю. Рё не простит ни моего убийства Укемоти, ни своего проклятия. Ни потерю нашего ребёнка. Я лишился семьи. Но я могу оставить Рё право на дальнейшую жизнь здесь – в родительской любви того, кто хотел заменить ей отца. Шинацухико потерял слишком много дочерей и внучек, чтобы лишиться и Рё. Если ему снова терять – то пусть ими станут пришлые.       Чего бы я желал, будь на его месте?       У меня нет своих детей и своего рода, чтобы сейчас об этом думать. Моё будущее погребено под комьями сырой земли.