Хроники Японии. Цукуёми

      В тот год зима пришла посреди весны – когда думали, что уже пережили, когда приготовились к теплу и близкому лету. Я не знал, что так бывает. Я тогда много чего не знал. Земля не подчинялась порядкам Небес.       Мы часто ходили в этот лес. Я лазил по деревьям, вычищая гнезда птиц, но обычно собирал здесь ягоды. Ри Ён сбивал орехи, а бывало, забивал камнем какого-нибудь грызуна. Со вчерашнего дня задули северные ветра. Сегодня пошёл снег. Последний поход в лес, а дальше только к морю ходить останется. Лес заканчивался у обрыва. Я влез на валун на его краю и смотрел вдаль, где небо подпирали горы. Столпа с лестницей в Такамагахару нигде не видать.       А затем услышал скрип снега, шаги. И чужой голос:       — Житель берега. Если убить его здесь, там останутся мальчишка, женщина и детвора.       Оглянувшись, я заметил посреди леса трёх человек, один из них с дубинкой шел на Ри Ёна, а он, быстро вооружившись камнем, готовился к защите. Это люди племён, живущих на юге и востоке острова. Они мало похожи на нас, лохматые и грязные. Я вспомнил, как двое таких напали на меня однажды. Страх и онемение расползались по крови, холодя. Но меня эти дикари пока не видят. Надо взять себя в руки. Ответить им. Я поднял небольшой булыжник и швырнул в одного из них, увидел, как тот упал, и как взъерошились его сотоварищи, вздымая взгляды к валуну. Подхватил еще камни и спрыгнул между Ри Ёном и человеком с дубинкой.       — Ё Ми, нет. Беги домой. Предупреди!       Я мотнул головой. В руках по камню. Один из троих лежит – я попал ему в лоб. Осталось двое. Против нас двоих.       — Уходи! — снова крик Ри Ёна.       Если я проскочу к упавшему, смогу забрать его оружие, сжатое в выпростанной из-под одежд ладони. Я нырнул под замахнувшуюся руку с дубинкой, обходя слева. Противник не обернётся ко мне, оставляя неприкрытой спину. Как и я не нападу на него с тыла, ведь тогда за мной окажется еще один дикарь.       Позади свист дубинки, но Ри Ён уклоняется. Это он умеет. Я бросил камень в ринувшегося на меня противника. Промахнулся, а он уже достал кинжал. Вторым камнем попал ему в подбородок, но это его не остановило. Резко упав назёмь, я перекатился дальше – к распластавшемуся на белеющей земле бандиту. Привстал на колени и потянулся к его оружию, зажатому в ладони. А он вдруг поднял руку. И резко ею двинул, направляя клинок: блеснул металл. Он хрипло хохотнул, быстро встал, потирая шишку на лбу, и ушёл. А я почувствовал лишь холод в животе и онемение в коленях. Ноги перестали слушать, я упал навзничь, замечая брызнувшую на снег кровь. Свернулся эмбрионом. На опушке, где заканчивался лес и склон обрывался, остался Ри Ён. Один и безоружный против троих вооруженных дикарей. Я ничем не помог. Даже одного из напавших не сумел убить или обездвижить. Всё сделал неправильно. Отца не спас. И семья теперь беззащитна.       Через пелену наворачивающихся слёз лишь наблюдал, как Ри Ён еще уклоняется от взмахов дубинки, но два человека с кинжалами всё ближе, обходят с разных сторон. Ри Ён размахнулся, сжимая камень в кулаке, попал по руке одного, выбил лезвие, но позади к нему метнулся второй. Я будто почувствовал новый – ещё один – удар кинжала на себе. Отец перестал защищаться и уходить от выпадов, его руки теперь опущены, бессильно повисли. Один из противников победно взревел, в очередной раз размахнувшись дубинкой. А я моргнул, услышав треск. Удар такой силы легко отбросил Ри Ёна в сторону. В обрыв.       Всхлипнув, я обвалился лицом в снег. Замер, не дыша, когда поблизости прохрустели шаги. А едва все трое, хохоча и перекрикиваясь, скрылись за деревьями, приподнялся и пополз. Кровь больше не лилась, лишь слабость во всём теле, будто обложенным сейчас теплой ватой. Привстав, я выглянул за край. Ри Ён лежал на снегу на небольшом выступе, зажимая ладонью колотую рану. Мне казалось, он что-то говорит, его губы шевелились. Первый порыв звал спуститься и остаться рядом – здесь неглубоко, несколько вытянутых рук в длину. Но в голову бились те последние слова от него, что я слышал. Его семья. Наша семья. Мои сёстры, брат и мама.       Поднявшись на ноги, роняя в снег слёзы, я бросился обратно к дому, надеясь обойти разбойников другой тропой. Быстрее! Лети! Защити своих близких! Скорее же, ну!       Я оставил в стороне, а затем и позади хруст тяжелых шагов и голоса. А когда закончились деревья, кинулся напрямик к дому. Они знают, где мы живём, они со всей решительностью сюда идут. Не убежать, не скрыться.       — Ё Ми! — пискнула Тай, едва я, тяжело дыша, вбежал на порог. Но радость в её голосе сразу потухла, сменилась ужасом на лице.       Дзу Ми покачнулась. Я опустил взгляд, замечая на себе залитую кровью и разрезанную одежду.       — Трое... вооруженных разбойников идут сюда. Мы ничего не смогли.       Дзу Ми бросилась к столу, схватила ножи. Один передала мне.       — Уведи детей, — выдохнула. Встала у входа. Если повезет, сработает эффект неожиданности, одного она сможет зарезать. Останутся двое. Но и это много для нас. У нас короткие ножи, у них дубина и два кинжала. А если не повезет...       — У них два кинжала и одна дубина, — проговорил я вслух. — Я буду...       — Уходите!       Я потеряю и её. И детей тоже не сумею защитить. Лихорадило. Било головой о камни происходящего. Я не властен над случившимся, не могу отменить. Не могу прожить этот день заново.       Заткнув нож за пояс, я подбежал к постели, подхватил одной рукой Сон Хи, второй вцепился в ладонь Тэ Уна.       — Тай, за мной!       Но девочка растерянно села посреди пола.       — Тай, слушай его! — прикрикнула Дзу Ми. Поглядела в щель через дверь: — Идут!       За огороженной из собранных дров стенкой, делившей жилище на комнаты, и хранилищем кувшинов с зерном есть скрытый выход-подкоп на случай нападения. Мы можем выбраться с другой стороны и бежать к скалам у моря.       Я вытащил из лаза солому и тряпицы. Подождал, пока пролезет Тэ Ун и положил Сон Хи. Оглянулся. Тай всё еще там?       — Тш, мы сейчас тоже придём. — И я забросал лаз тряпьём и соломой.       Но может, мы с Тай и не придём.       Маленькие дети одни не выживут. Однако голова отказывалась сейчас думать.       Возня у входа. Звук ударов. Вижу испуганные глаза сестры. Тай, иди сюда, – молю мысленно, прячась за дровами и кувшинами. Она замерла, лишь качает головой и оглядывается. К ней очень быстро идёт один из разбойников. Кинжал в его руке. Не тот, к которому я тянулся. А тот, которым убили близкого моему сердцу человека. Воспоминания обрушиваются ледяным водопадом, выбивают дрожь. Надо достать нож, а ужас бежит по рукам, сковывая.       Чего я боюсь? Опускаю взгляд на разрезанную одежду, под ней лишь засохшая кровь, но раны больше нет. Чего я боюсь?       Чего я боюсь?       Выхватив нож, покидаю укрытие, бегу наперерез. Разбойник отвлекается, переводит взгляд с девочки на меня. Я ничего не смогу с моим ножом сейчас. Только ослабить бдительность противника. Усмешка кроется в его грязной бороде, глаза прищурены. Клинок так и не оттёрт – кровь на нём уже засохла. Я заставляю себя держать глаза открытыми, когда он замахивается, ударяет наискось.       Падай, – приказываю себе. А ноги удерживают, в крови бурлит. Всхлипывает Тай. Я оседаю, готовый спружинить и вновь подскочить, едва противник отвернётся. И он действительно не ждёт, когда я повалюсь на пол, тянется к девочке.       Резко подхватившись, вскидываю руку и режу противнику шею ножом. Он оборачивается и падает на колени, зажимает шею ладонью. Теперь я смотрю на него сверху вниз. Бью ножом по правому плечу, обезоруживая.       — Я бог. Ты не можешь убить меня. А я тебя – могу.       Понимаю, что он пережал порезанную вену и ещё держится. И когда противник замахивается кулаком, режу теперь его горло.       Ненавижу грязь. Кровавые плевки на своих и без того запачканных одежде и коже. Я не собирался бить ножом по горлу не потому, что выбрал противнику мягкую смерть. Хотел оставить неоскверненными от нечистот убийцы себя, дом и девочку подле. Не получилось.       Теперь по телу расходится боль, стучит в голову, заставляет прикусывать язык, губы. Иду ко входу, замечая у дверей разбойника с кровоподтёком от булыжника на лбу и тоже с перерезанным горлом. Кровь течёт по полу почти чёрная в полумраке. Второй борется с Дзу Ми, повалив её на пол. Его дубинка валяется рядом. Он не собирался убивать. И просто бьёт кулаком, надеясь утихомирить женщину. Я склоняюсь, быстро ухватываю его голову двумя руками и сворачиваю в сторону – до мерзкого хруста. Дзу Ми отбрасывает с себя тело и выкатывается, приподнимается на четвереньки. Некоторое время восстанавливает дыхание. На пол капает из её разбитых губ. Дрожащей рукой Дзу Ми пытается запахнуть одежды. Осознание, омерзение и озноб наваливаются друг за другом, подкашивают ноги.       Присев и быстро оглянувшись, Дзу Ми смотрит на меня:       — Тэ Ун, Сон Хи?       Киваю, на заплетающихся ногах приподнимаюсь и разворачиваюсь. Надо достать укрытых малышей.       — Тай, ты цела?       Тай сейчас выглядит затравленной и грязной – и на нее попала кровь. Но она невредима. Напугана, но невредима.       — Тэ Ун? — зову, раскидывая солому. Тянусь к Сон Хи, осторожно беру на руки как хрупкое сокровище. — Всё уже закончилось, — прикасаюсь горящим лбом к лобику девочки – так, как это всегда делал Ри Ён. Всхлипываю. Мы справимся ведь?       — Кто из них? — спрашивает Дзу Ми. Спрашивает тихо, но у меня шевелятся волосы на затылке. Кивком указываю на бандита с перерезанным горлом. Она некоторое время смотрит на его кинжал. Я не решаюсь говорить, что её мужа сразил и второй – дубинкой. В ушах до сих пор звук удара, ломающего ребра. — Это... кровь Ри Ёна... на клинке?       — И моя тоже, — киваю обреченно.       Она подошла, взволнованно заглянула в глаза, её руки всё еще дрожали. А подле стояла Тай, обнимала мать и тихо плакала.       — Ты ранен?       Я не ответил сразу. Почему она беспокоится обо мне сейчас? Ведь должна сначала взволноваться о Ри Ёне, спрашивать, где он, выть, рваться в холод и темноту леса, искать. Почему я для Дзу Ми на вес родного ребёнка? Её руки потянулись к моей одежде, аккуратно отодвинули от красной почти затянувшейся полосы, идущей через грудь.       — Я бог. Но я не сумел защитить... не сумел спасти.       Язык заплетается. Я даже не смог остаться с Ри Ёном рядом. Хотел бы я ему сказать: семья спасена, уходи спокойно, я же буду заботиться о твоих близких и любимых. Мне следует вернуться за ним. Достать и принести. Не обваливать на плечи Дзу Ми еще и такую ношу.       Луна на стене светится всё так же ярко. Дым от очага, многими днями уходящий через выступ и отверстие в потолке, будто и не касался её и звёзд – оставил такими же светлыми и сияющими. В тот день родилась Сон Хи. Полтора года прошло. Хотел бы и я так рисовать. Хотел попросить обучить меня этому искусству.       А дверь распахнута. Она так и оставалась открытой, запуская ветра и холод поздно нагрянувшей зимы. Надо будет растопить очаг. Он потух, не до поддержания огня было. Я, под удивленный взгляд Дзу Ми неловко потоптавшись на месте и осмотревшись, вышел. И побежал сквозь усиливающийся снег в сумерки леса. Пока ещё темнеет рано. Впереди нас ждёт долгая тяжёлая ночь.       Я несся под черно-белыми деревьями, цеплял ветки, и они осыпали снегом. Он попадал под разорванную одежду, холодил. А голова горит огнём. Не скоро озноб почувствую.       Свет вдали враз остановил меня, липкий страх обвил шею. Если здесь аякаши, надо убегать. Люди не способны убить бога. А грязные души – могут.       Ноги налились тяжестью. Я оглянулся назад. Где-то там за деревьями мой дом. Там люди, которые меня любят. И которых я хочу защищать. Ради которых должен выжить. Но ноги не слушались.       А сердце говорило, что это не аякаши. Не видя меня, не замечая ничего вокруг, не касаясь снега, в воздухе будто плыл призрак. Это не аякаши. Нет разъедающей черноты, есть только одно навязчивое желание кого-то найти. Это не может быть аякаши. Просто дух с посмертным невыполненным делом, который никогда не сумеет вырваться и уйти. Никогда не сможет выполнить желание, иначе боль его разъест, превращая в аякаши. Это дух, у которого нет никакого пути. Совсем.       Кроме...       Я всхлипнул. Снова оглянулся в сторону дома. И – в сторону светлеющего леса. Что мне делать? Таким духом может стать только человек, не получивший возможности уйти спокойно. С миром. И этот мир он не получит никогда.       Снег всё валил. Под мрачными небесами не видно луны, звёзд.       Я оглянулся снова в сторону дома. Закусил дрожащую губу до боли. Откуда я всё это знаю? Таких духов я не видел. Но почему же всё понимаю? И мысли о последствиях ложатся на сердце, выжигают на нём знания раскалённым добела железом и расщепляют.       Если Ри Ён доберётся до дома, сожаления и скорбь раздробят ему рассудок. Мрачные эмоции растекутся по телу, коверкая душу в неузнаваемое чудовище. Это чудовище станет вредить людям, ведь те могут и дальше жить и любить. Он будет ненавидеть богов, которые не защитили, не спасли, тянуться к призрачному свету, надеясь на освобождение, и пожирать другие души и богов. Меня колотило от осознания, что выбора нет. Я не могу позволить ему дойти, впустить в сердце необъятную скорбь и навечно стать аякаши, потерявшим всё человеческое. Не могу заставить его уйти дальше – куда и полагается идти свободным душам. Он не свободен, земля его держит – как живого. Но и убить душу я не способен. Не хочу. Ведь тогда не останется ничего от человека, который мне дорог.       Я тяжело дышал и уже не сдерживаясь всхлипывал. Все свои чувства к близким я перенаправил на эту семью. За их лицами увидел своих родных, которых так хотел всегда видеть и любить.       Я могу привязать душу к себе, отдав ей часть сил. Но тогда путь домой нам двоим заказан. А наши близкие... без нас... без меня не справятся. Наверное, не справятся...       Дзу Ми сильная. И Тай уже подросла. И Тэ Ун способен и рыбачить, и находить нужные ягоды, и по деревьям лазит он отлично, обчищая гнезда и дотягиваясь до орехов. Они ведь справятся?       Я не могу выбрать.       Рвано, с шумом я вдыхал морозный воздух. И всё еще оглядывался в сторону дома. Хотелось бежать к семье. Не думать ни о чём. Но если дух доберется туда и станет аякаши, я не сделаю ничего. Против аякаши бессилен, просто погибну под лапами и зубами. Могу только увести его сейчас – до того, как он дошёл до родной земли. И не позволять приближаться к этим местам. Чтобы ничто и никогда не могло даже напомнить.       Бросить их всех. Всё, что остаётся.       Присев на колени, я зачерпнул снег, прижал поднятый пласт к лицу, ощущая, как растаявшие капли скатываются по шее и груди. Опустил руки, смотря на приближающегося духа. Он просто проплыл мимо. Идёт в сторону дома. Его тянет туда, но пока воспоминания не накрыли. Его ничем не остановить. Только если привязать к себе новым именем.       Снег стал мокрым. Ветер изменился? Я не замечал до сих пор. Скоро перейдёт в дождь.       Нельзя медлить, нельзя бояться. Из-за страха я потерял отца и чуть не лишился остальной семьи. А теперь снова могу потерять. Поднявшись, всё еще всхлипывая и стуча зубами, я двинулся следом. Было странно – вот так преследовать духа и не решаться.       — Тебе некуда идти, — сказал. Голос потонул во всхлипе, и я сжал кулаки до боли. — Тебе некуда идти! — зазвенел голос от отчаяния. — Ты не сможешь никуда вернуться. Я, Цукуёми, дам тебе дом. Буду твоей семьёй. Навсегда. Прими же новое имя и отзовись. Токосифэ! — В руке жар, я неосознанно её поднял. С указательного пальца сорвалась вспышка света, отпечаталась на теле духа и зажглась будто новое сердце. — Стань моим спутником навсегда и будь мне другом. Человеческое имя да будет твоё Хисаши.       Я призвал его. Привязал к себе. Навечно. Несколько ударов сердца осознавал это событие. Ноги больше не тряслись, я выровнялся, почти перестал чувствовать и жар, и холод. А затем что-то ударило в грудь и в живот, боль расколола голову, полыхнула по глазам.       Огромное поселение тянулось внизу и уходило вширь, заканчиваясь высокими стенами, которых я не видел никогда в жизни. Мужчина держал ребенка и показывал вдаль, охватывая рукой необъятные просторы, рассказывал о Хвануне, сыне небесного повелителя, которого притянула к себе земля, и он спустился, основал здесь город, принёс людям законы, обучил врачевать, возделывать почвы, ковать мечи и орала и вести хозяйство. Ребёнок тянулся вслед движениям руки отца, стремясь поймать в ладонь горизонт и клонившееся ко сну солнце, но ухватил манжет.       Мальчишка уже постарше носился по крышам, распугивая голубей. Вокруг всё те же необъятные просторы. Домишек больше – толпились уже почти у самых стен, которые высокими стражами скрывали их от бескрайних пустырей вокруг.       Мальчик вышагивает, держа в руках свитки с какими-то мелкими странными рисунками: каждое новое произнесенное им слово – шаг. Еще слово – новый шаг. Домишки вдали уже касаются стен, а дома, теснящиеся у центра, высокие, тянутся к крышам этого здания. Поступь неровная, с хромотой – недавно он упал с городской стены. Неудачный прыжок во время игр.       Теперь небеса плохо зримы, совсем не виден горизонт. Вокруг лишь дома и шалаши, чуть далее – часть внешней стены. Запахи нечистот ударяют в нос. Дети в лохмотьях играют, носятся друг за другом и смеются. В грязных и рваных одеждах, но не простого, а цветными нитями украшенного материала бегает и знакомый мне ребёнок, узнаю его по очень тёмным глазам, по бровям, одна из которых выше и чуть, словно в вечном вопросе, загнута. И по слегка неровному бегу. Он уже почти взрослый, ему двенадцать. Останавливаясь, он смеется, приседает и чертит на земле каракули, называет их по очереди, двигая пальцем вдоль цепочки странных узоров. Дети повторяют за ним вслух те рисунки, которые он показывает.       «Небеса разделили мир людей на четыре части: дворяне, крестьяне, ремесленники и торговцы», — сказал однажды Ри Ён. И когда я ответил, что они, стало быть, крестьяне, Дзу Ми засмеялась и положила руку на спину мужа. Тогда я ничего не понял. О том, что ошибся. И о том, что в её смехе звучали и боль, и насмешка.       В комнатах с высоким потолком и узкими проёмами, в которые заглядывает дневной свет, он выводит линии на стене. Я с удивлением наблюдаю, как линии превращаются в картинки, оживают в узорах море и птицы, песок и облака, закатное солнце и отраженное сверкание в волнах, серп ранней луны, спешащей следом – чтобы вскоре обвалиться вслед за дневным светилом в воду, – и первая звезда. Он отвлекается на голос. Через открытую дверь к нему подводят девочку, и я замираю от узнавания: раскосые глаза, в сложной прическе слегка вьющиеся волосы – огненные искры играют в тёмных прядях; высокие скулы и полные, но плотно сжатые губы. Девочка опускает взгляд, но не выдаёт ни слова.       Меня будто вечность бросало по жизни и памяти.       А он касался её рук, гладил по запястьям, и девушка с раскосыми глазами и огненными искрами в волосах, кусая губы и зажмурившись, лежала на циновке. Повернула голову, прикоснувшись лбом тыльной стороны его ладони.       Все только и говорили, и радовались о новых договорах с другими странами, связь с соседней империей наладилась, с вольными землями велась торговля. А человек, чью жизнь я наблюдал, смеялся, касаясь лбом лба дочери, а она смеялась в ответ. Тай. Моя Тай. Я много обещал тебе. Но так ничего и не выполнил.       Тай уже ходила, а я видел другую девочку на его руках – маленькую, плачущую. Но и она затихала, улыбалась, когда отец прикасался к её лбу своим и ласково говорил с нею. Я не узнавал её. И становилось больно.       Всё было затихшим, каким-то замершим, неживым. Нет ни голосов, ни шагов. Дома умолкли. Природа стихла. В воздухе разлит запах беды.       Вокруг пылало. Дым заволакивал горизонт, затенял свет солнца. Мятежники и предатели повсюду. Принц, отправленный в качестве доброй воли в империю Хань для поддержания мира, зарезан. Глава страны – Ю Го – заколот в собственном дворце подосланными убийцами. Такая судьба ждёт и те знатные рода, что отказались перейти на сторону империи и не участвовали в перевороте. Люди вереницей уходят из города, покидают высокие стены, долгое время служившие надежной защитой, и движутся на юг.       «Боги нас оставили?»       Ночью столица не выдержит повторного штурма, падёт. Дворец разграбят, а тех, кто не перешёл на сторону чужого императора, убьют.       Откуда я это знаю?       Из рассказов Ри Ёна, точно же. Он среди успевших убежать. Пусть и позже.       В совсем другой одежде – иного покроя, из грубых тканей – Дзу Ми. И волосы сплетены в обычную тугую косу – без вычурной сложности и украшений. В простой одежде и он. И их дочери. Они крестьяне – если сильно не всматриваться. Если не замечать взгляды. Он отрезает длинные волосы, без раздумий бросает в очаг. Дзу Ми тянется к его плечу, оплетает, когда он подхватывает Тай и усаживает себе на шею, а малышку Ин Хе прижимает к груди одной рукой.       «Боги нас оставили?»       Судно швыряло по волнам. Шторм. Но я не слышал завывания ветра. Я слышал завывания женщины с раскосыми глазами и огненными искрами с пеплом попавшими на тёмные волосы. Он коснулся лбом лба жены. Забрал из её рук мертвую девочку и теперь прикоснулся к её лбу. Замер – надолго. Они так и сидели на коленях, всхлипывая и роняя слёзы.       «Боги нас оставили?»       Потом они бросят Ин Хе в ящике за борт. Об этом я никогда не слышал. Не рассказывали.       Пустые и голые земли. Здесь невозможно жить. Я вижу и слышу сердцем отчаяние в глазах женщины и скорбь на красивом лице, что так и не сложились в слова. «Боги нас оставили?»       А он не успокоится. Построит дом, отыщет пропитание, устроит очаг и соберёт дрова на поддержание жизни как огня, так и жизней близких людей.       Тэ Уна я узнал и радовался его появлению вместе со всей семьёй.       А потом я увидел средь зелени лесов тощего и грязного мальчишку, которому грозила смерть. Ри Ён – безоружный, выронил и рассыпал собранные ветки для очага, влетел боком в одного из напавших, сбил его с ног, ухватил за голову и бил о каменистую землю. Не так сильно, как мог бы. Будто опасаясь убить. Но всё же надеясь защитить какого-то оборванного чужака. Зачем?       Ужас змеей полз по жилищу, оплетая ноги, тянулся вверх, норовил подпрыгнуть и укусить сердце. «Боги нас оставили?»       Они не выдержат смерти еще одного своего ребенка. А вместе с отчаянием в комнату ворвался и очень уверенно действовал приёмыш. Совсем не по-детски, не так, как они от него ожидали.       Дзу Ми прибирается в доме. Скоро старший сын и Тай вернутся. Она разглядывает рисунок на стене и осторожно, но добела вычищает круг луны отрезом мягкой ткани. Она всегда чистит белые лоскутки рисунка – чтобы он был таким, как в тот день. Оборачивается – с улыбкой, довольная работой. Младшие крепко спят после обеда, Сон Хи привычно тянется к большому пальцу руки, кладёт его в рот – так она успокаивает себя во сне, вызывая улыбки наблюдающих. Сейчас у Дзу Ми и Ри Ёна есть время...       Было очень холодно. Мокрое пятно крови на одежде заиндевело, боль в груди не позволяла встать. Прокусив губу, он поднялся, не обращая внимания на треск в рёбрах. Ухватился за уступ, второй рукой – за ветку куста, нащупал под ногой новую опору. Я замер, стараясь не дышать, – будто это поможет. А он всё лез. Дальше, выше. Мысли набатом в голове, шум в ушах. Где-то там в снегу лежит раненый Ё Ми. Выживет ли? И нет преград для дикарей, которые ушли в направлении родного дома. Заберут себе жену и старшую дочь. А младших – убьют. Некому предупредить, вывести. Жуткие мысли в сумасшедшем ритме мечутся в голове. Надо выбраться. Защитить семью.       А сил всё меньше. Нога не слушает, не чувствуется, соскальзывает. Холодный снег под головой и шеей, камень под плечом. Надо снова подняться. Несмотря на падающее темнеющее небо. Несмотря на тёплую вату, утягивающую тело в себя. Несмотря на систему вселенной, через прорехи которой когда-то пробралась на землю и удобно устроилась смерть.       «Боги нас оставили?»       Дзу Ми улыбается, то скромно, то печально, то радостно. Тай выводит маленькие картинки, повторяя слова вслед за отцом, удивляется и веселится. Тэ Ун не хочет ходить – сколько ни ставь на ноги, сколько ни говори, ни объясняй. Падает, но не плачет, – смеется, тянет руки, просится, чтобы усадили на шею. Ё Ми с восхищением любуется нарисованной луной, глаза – всегда непривычные, нечеловеческие, как частицы небесной выси, – светятся восторгом. Были бы краски, можно всю стену в цвете. Сон Хи тянется, чтобы ударить лбом об лоб, взвизгнуть весело, замереть. И снова смеяться. Видения менялись. А Ри Ён двигал рукой, пытаясь её поднять к черным небесам. «Почему я не могу их защитить, когда так этого хочу?»       Я вынырнул из чужих воспоминаний, пропуская удары сердца. Последние слова отпечатались, сплелись с моим вопросом. Таким же. Но я сделал свой выбор. У меня он был.       — Значит, дом? — Ри Ён оглянулся, протянул руку, ловя в неё капли дождя, сменившего недавнюю метель. Поёжился. Он не выглядел светящимся духом. Я даже моргнул несколько раз – таким живым и обычным он сейчас казался. Как будто весь день и вечер просто тяжелый сон. — В лесу? Мы потерялись?       — На северо-востоке есть поселения. Пойдём... Хисаши.       Только бы не назвать по имени. Теперь прежнее имя вывернет наизнанку душу, превращая Хисаши в чудовище, а меня – убьёт, растечётся скверной по венам, попадёт в сердце, остановит. Если, конечно, клыки и зубы аякаши не вонзятся в моё тело раньше.       — Разве не на небесах должны жить боги? — удивляется он. — Если боги существуют, не место им здесь.       — Доберемся и до Небес.       — Ранен?       — Я бог, — с кривой усмешкой отвечаю и кивком показываю на нож на поясе. — Кто меня ранит? Это я убивал. Потому что могу.       Шрам за шрамом отпечатываются на сердце. Снова и снова. В эту ночь я не засну. Мы спустимся вниз, стороной обойдя то место, где Ри Ён погиб, и переночуем в одной из пещер. Я не сомкну глаз. Мне нельзя забыться, нельзя проснуться завтра с мыслью «Ох, это сон... или нет?». Не хочу сталкиваться с осмыслением и принятием произошедшего заново.       А ты спишь и не знаешь. Не слышишь, что твои близкие в нынешнюю ночь неспокойны. Всё это теперь моя ответственность. Моя вина. И моя боль.       Я заблудился, Ри Ён. Я забыл дорогу к прошлому дому. Но мы должны найти ее. Голос Аматерасу отзывается в груди, она давно зовёт. Но сердце стонет по другой семье. И я заставляю себя больше не оборачиваться в ту сторону.

***

      Метеориты падали, росчерками клинков рубили созвездия. Прохладный ветер поднимается, слышу, как играет травой. И запахи – опавшей листвы, не пережившей долгую ночь, и новых цветов, распустившихся на мёртвом ковре. Река неподалёку, чувствую свежесть, стоит лишь ветру заворотиться. Под шеей бревно давно поваленного бурей дерева. Но опираться на него удобно, и так не хочется менять положение тела.       — «Почему ты нас оставил, бог?» Я постоянно слышу во снах голос Дзу Ми. Я так и не вернулся. Даже не выяснил, сумели ли они пережить и выжить. Не знаю, сумели ли отыскать тело и похоронить. А для них это важно, судя по привычкам Хисаши. Найдя лестницу в небо, я собирался, если сумею в скитаниях выжить один, вернуться к Дзу Ми и детям. Я отпускал Хисаши, надеясь, что он легко сможет найти другого бога и дом. Но он не покинул меня.       — Цукуёми!       — А?       — Никогда не рассказывай никому такие вещи.       — Ты ведь сам попросил, — я даже привстал, чтобы взглянуть в лицо брата.       — А если Хисаши попросит? Или Азаяка? Тоже расскажешь? — цокнул он. — Цукуёми, всё это должно оставаться секретом. У каждого бога – своим. Пусть и самым болезненным, и самым страшным. Ты не знаешь, как твои откровенные слова будут приняты, и как ими могут воспользоваться.       — Но ты ведь мой брат. Мы семья.       — Сегодня я твой брат. И ветер несётся с юга. Завтра могу оказаться твоим врагом. Принося холода севера. Ты никогда не можешь знать наперёд, чем дело обернётся. Прошлое твоего Сокровища и вся его боль – только твоя тайна. За восемью замками. Не тревожь её.       — Ты сам просил рассказать. И не прервал меня раньше. Почему?       — Хотел знать, чем всё закончится. Я любопытен.       Я вновь повернулся, чтобы заметить улыбку брата. Издевается? Его двойственные слова злили. «Хочу слышать». «Не говори об этом». «Но мне интересно». Я бы сейчас поднялся и ушёл. Идти некуда. В доме, который нам пока выделили, Хисаши обнимает Азаяку. А в пещеру не вернусь. Там сыро и холодно. И так несколько дней просидели в укрытии.       Да и подниматься не хочется. Здесь лёгкий ветер, запахи свежести и цветов. И звёзды падают.       — Спасибо.       А? Я вглядываюсь в его профиль. Он продолжает смотреть в темноту; замечаю чуть дрогнувший в подобие улыбки уголок губ.       — Я долго хотел повстречаться с остальной своей семьёй. Сначала не мог отыскать столп с лестницей. А потом у меня своя семья появилась – не бросить. Спасибо, что заботился о них в моё отсутствие.