В глубине потаённых чувств

***

      «Осень. Да-да, это та самая пора, когда города окутывают первые холода, в округе гуляет пасмурная погода, в воздухе витают холодные капли дождя, и вместе со всем этим взору кидается неприятная слякоть, которая только добавляет тёмное очертание всей сложившейся картине. Чувствуется необъяснимая грусть или же, можно сказать, тоска по ушедшим тёплым дням, горячим заострённым лучам яркого солнца и лёгкому извилистому ветерку. Кажется, что это всего лишь природные явления, однако именно они подарили нам беззаботные моменты трёх месяцев, быстро ушедших за горизонт затухающего прошлого.       С наступлением осени, когда уже ощутимы каждые прикосновения её холодной руки, чаще всего хочется сидеть в уютной кровати, укрывшись любимым тёплым пледом, нежно окутывающим всё твоё тело, и смотреть любимые фильмы, попивая сладкий горячий чай, от которого исходит приятный запах лесных ягод. Наверное, есть что-то забавное и до дрожи уютное, когда за окном холодными каплями настойчиво стучит по крыше разыгравшийся дождь и никуда не надо идти. Остаётся просто молча наблюдать, медленно зарываться в тёплое одеялко и наслаждаться умиротворяющей мелодией. Просто проникаться в её безграничную душевную красоту.       В общем, осень – период приятного домашнего уюта, иногда затаённой грусти и горькой тоски. Однако кто-то, безусловно, может находить в ней нечто красивое, особенное, до глубины души прекрасное. Ведь осень, а особенно её начало – это то самое время года, когда всё в округе способно окраситься в подобный яркому пылающему солнцу огненный цвет, а в воздухе всё также витает дух ушедшего тёплого лета.       Однако какой бы живописной она не являлась, для кого-то осень – настоящая пора простуды. Здесь вернее сказать – настоящая беда, ведь настигнуть она может в самый непредсказуемый момент..»

***

      Писатель уже второй день лежал в кровати, практически не покидая её. Он и раньше любил проводить на ней большую часть своего свободного времени, однако в этот раз он делал это не в силу собственного удовольствия: как же сильно Джон не любил болеть и как же легко его постигла внезапная простуда, которая мгновенно свалила его в кровать.       — Ну и угораздило же меня, — ворчал он, протягивая руку к ящику стоящего рядом комода.       Неспешными движениями писатель вынул оттуда электронный градусник с целью в очередной раз измерить температуру, которая не покидала его тело уже второй день. Казалось, словно она мёртвой хваткой присосалась к Джону, отчего сбить её было довольно сложно. Чувство жары, постоянной слабости, головокружения, противной боли в горле и насморка изрядно изматывали его, отчего писателю хотелось уснуть на мгновение и проснуться уже будучи здоровым, но как бы не так...       — Снова 39,1 °С, — Джон измотанно вздохнул, чувствуя неприятный озноб по всему телу. — Когда это закончится?       Он бегло положил надоедливый прибор на стол и сразу же потянулся за пластинкой очередных жаропонижающих таблеток, которые помогали хотя бы на несколько часов сбить высокую температуру, и писатель имел возможность спокойно подремать.       — «Надеюсь, два часа на сон у меня точно есть в запасе», — с этими мыслями Джон немного привстал на кровати, дабы «без происшествий» принять жаропонижающее, которое, на самом деле, по его мнению, являлось для него бесполезным, однако другого выхода, кроме как принимать их, писатель не видел.       Он запил небольшую белую таблетку водой, попутно пробегая уставшим взглядом по всему периметру комнаты, замечая раздражающие его блики бьющегося в пластиковое окно ослепляющего солнца, которое будто бы насмехалось, играло и дразнило писателя, отчего Джон лишь недовольно отбросил взгляд в сторону, понимая, насколько жалко он выглядит.       — «Хоть бы Линч меня таким не увидел, — он задумчиво посмотрел на входную дверь, размышляя, может ли журналист внезапно наведаться к нему. — Думаю, ему сейчас не до меня и это даже к лучшему»       С этими мыслями писатель аккуратно лёг на кровать, укутываясь тёплым зимним одеялом, дабы хоть немного согреться, однако жар продолжал предательски блуждать по его телу. Казалось, словно тот и не собирался отступать и лишь только больше наверстывал вялость и неприятный озноб, не давая парню ни минуты покоя, заставляя его мучатся уже второй день.       Однако Джон всё же не бросал попытку вздремнуть: усталость, слабость и недомогание делали своё дело. С надеждой хотя бы на двухчасовую дрёму, он медленно закрыл глаза, стараясь погрузиться в желанный сон, который не спеша начал подступать к его мутному сознанию. Кажется, спать – единственная возможность, когда писатель мог не чувствовать все «прелести» бушующей простуды, внезапно настигшей его в самом начале сентября.

«Спустя 30 минут»

      Тишину, призрачными шажками блуждающую в небольшом коридоре, мгновенно распугал звук ключа, осторожно вошедшего в дверную скважину. Слышалась какая-то суета за порогом однокомнатной квартиры, будто кто-то пытался дозваться спящего писателя, однако после секундных ожиданий, понимая, что обеспокоенный зов игнорируется продолжительное время, не на шутку встревоженный человек пошёл на крайние меры.       Послышались два щелчка, и входная дверь медленно, будто с осторожностью, отворилась. В прихожей раздались какие-то неуверенные, напряжённые шаги, которые будто бы ожидали чего-то нехорошего: возможно, боялись, что не найдут писателя в квартире, наполненной густой пугающей тишиной, которая заметно нервировала незваного гостя.       — Джон! — голос был явно обеспокоен и не на шутку встревожен.       Нервные шаги принялись бегло направляться в сторону небольшой комнаты, глубоко надеясь, что найдут писателя именно там.       — Джон, твою мать, гд...       Голос мгновенно стих, как только в зелёных глазах наконец отразился нужный человек, о котором так трепетно беспокоился журналист. Бегающее по всему телу былое волнение и неприятное напряжение в один миг улетучились, словно наконец освободили душу уставшего от навязчивых мыслей Егора. Теперь он лишь чувствовал сбитый ритм сердца и тяжёлое дыхание, однако это было уже совсем неважно.       — «Ну и чего я пулей сюда помчался? — журналист облегчённо вздохнул, чувствуя, как с его души будто камень упал. — Он спит себе спокойненько и даже не услышал, как дверь отворилась. Я через весь город к нему мчал как ошпаренный, а он хоть бы ухом повёл что ли...»       Егор принялся аккуратно подходить к кровати, словно не хотя разбудить писателя, однако тот будто почувствовал, как за спиной кто-то медленно крадётся. Джон мгновенно распахнул уставшие глаза, отчасти понимая, кто именно без предупреждения наведался к нему в гости.       — «Вот же чёрт. Что он тут делает?» — подумал про себя писатель, всё также чувствуя жар по всему телу, который так и не оставлял его позади.       Всё также аккуратно подходя к кровати, Егор даже не замечал ничего вокруг: всё его внимание было сосредоточено только на одном человеке. Именно это сыграло с ним «злую шутку»: журналист, не смотря по сторонам и уж тем более на пол, наступил ногой на какой-то пластиковый предмет, который в тот же момент с громким хрустом переломился под ним.       — Чёрт... — застыв на месте, выругался он.       — Линч, я уже как две минуты не сплю, — слегка охрипшим голосом произнёс Джон и сразу же повернулся в сторону Егора, понимая, что тот в любом случае увидит его в таком состоянии.       Журналист слегка напрягся от внезапно раздавшегося голоса писателя: он всё ещё полагал, что тот спит. Егор бегло взглянул на Джона, всё также неподвижно стоя на разломанном пластиковом предмете, словно чего-то ожидая.       — Ты чего так врываешься-то? — возмущённо задался вопросом писатель, чувствуя острую боль в горле.       — Лучше ты мне ответь: почему на звонки второй день не отвечаешь? — напряжённым тоном спросил Егор, чувствуя, как этот вопрос так и плещется в его голове, не давая и минуты покоя.       В зелёных глазах блистало вновь возникшее беспокойство, которое ожидающе кидало свой взор на лежащего писателя. Джон хотел было что-то ответить на допрос Егора, однако голос журналиста опередил его, не давая голубоглазому и слова вставить.       — Я так беспокоился за тебя, боялся, что с тобой что-то случилось, — продолжал он, не замечая, как в его звонком голосе мелькнула заметная дрожь, вызванная бурей внезапно наплывших эмоций.       — Линч, успокойся, прошу тебя, — низким тоном произнёс Джон, вновь протягивая руку к ящику стоящего рядом комода. — Телефон, кажется, где-то на кухне оставил на беззвучном режиме.       Журналист отошёл вбок, пытаясь больше не распространять на писателя своё ранее испытанное беспокойство. Он в принципе не любил показывать волнение кому-либо, но сегодняшний случай стал исключением. Казалось, это переживание было гораздо сильнее когда-либо испытанных ранее, хоть к этому и не было особых предпосылок.       — «И чего я так взъелся?» — задался вопросом Егор, однако понимал, что ответа так такового не найдёт: ведь и раньше были подобные отчаянные попытки, которые вызывали лишь надоедливую бессонницу, которая и без того играла в его жизни немаловажную роль.       Только сейчас журналист начал обращать внимание на состояние лучшего друга: слегка бледное лицо изредка выражало пустой взгляд; голубые глаза были уставшими и вялыми, а под ними виднелись синяки, будто писатель не спал уже сутки; нос был слегка красноват, а губы будто приняли слегка бледноватый оттенок. Да и в целом Джон выглядел измотанным и слабым, словно уже сутки не притрагивался к еде и пил только воду, что на него было абсолютно не похоже: он был ещё тем любителем плотно позавтракать.       — Джон, ты в порядке? — присев на край кровати, с осторожностью слегка обеспокоенно спросил Егор, внимательно смотря на Джона.       — Как видишь: не очень, — угрюмо проговорил писатель, вынимая электронный градусник из-под подмышки. — 38,8 °С. И не лучше, и не хуже.       — Как же тебя так угораздило-то? На дворе только начало осени, а ты уже захворал, — с удивлением в голосе спросил Егор, всё также вглядываясь в нездоровую кожу друга. — На тебе даже лица нет.       — Ты должен был запомнить: каждое начало осени так «весело» провожу, — он на секунду замолчал, чувствуя жгучую боль в горле. — Однако в этот раз меня чего-то полностью накрыло.       Положив градусник на комод, Джон лишь глубоко вздохнул. Он чувствовал головную боль и головокружение при каждом поднятии корпуса тела, отчего сразу же вновь ложился на кровать, дабы не чувствовать всего этого: собственная беспомощность раздражала его, отчего хотелось провалиться сквозь землю, лишь бы не ощущать её присутствие.       Егор, в свою очередь, внимательно наблюдал за состоянием писателя. Он отчётливо понимал: тому, несомненно, нужна помощь, но тот не попросит об этом журналиста, либо не хочет выглядеть навязчивым и перекладывать на лучшего друга свои проблемы.       Однако Егор был только рад помочь другу чем угодно, дабы облегчить его теперешнее состояние, которое выглядело уж очень неудовлетворительно. Он понимал, что достаточно долго придётся уговаривать Джона позволить помочь ему, но и отступать журналист тоже не собирался.       — Джон, может я смогу помочь тебе чем-либо? — спокойным голосом обратился к писателю Егор.       — Не нужно, Линч, — он вновь укутался одеялом, чувствуя неприятный озноб. — Я и сам неплохо справляюсь.       — «Хотя кому я вру?» — тут же пронеслось в мыслях Джона: ведь сам он отчётливо понимал, что помощь ему уж точно не помешает.       Раздумывая дальнейший план действий, журналист медленно перевёл взгляд на комод, на котором находились лишь две пластинки каких-то таблеток, электронный градусник, кувшин с водой и стакан. Его изрядно насторожил факт того, что в округе не было ничего, что указывало бы на какую-либо пищу.       — Ты хоть что-нибудь ешь? — наконец задался обеспокоенным вопросом Егор, вновь обратив внимание на лучшего друга.       — Линч, ты издеваешься? — Джон с недопониманием посмотрел в сторону журналиста.       — О какой еде может идти речь, если мне в горло и кусок не лезет? Я даже встать с кровати с трудом могу, не говоря уже о том, чтобы что-то готовить.       В зелёных глазах на мгновение повисло глубокое удивление и уже чуть заметное сильное беспокойство. Казалось, Егор в то же мгновение хотел удалиться на кухню, дабы хоть как-то накормить Джона. Он понимал: отсутствие аппетита – это уже не шутки.       — То есть ты двое суток ничего не ешь? — журналист будто хотел полностью убедиться в правильности услышанных раннее слов.       — Ну да, — писатель тяжело вздохнул, чувствуя некую тяжесть в груди, — говорю же: кусок в горло не лезет. Да и само горло болит так, что на стены лезть хочется. Хоть воды пью и то хорошо.       — Джон, но это же не шутки: бледная кожа, отсутствие аппетита, сильные боли в горле. Совсем не бережёшь себя, — голос журналиста звучал возмущённо и взволнованно.       Он продолжал с изрядным беспокойством в груди смотреть на писателя, который то и дело ёжился, пытаясь согреться. Журналист и раньше видел Джона болеющим, но никогда не видел столько мучений друга, так как лишь изредка появлялся у него дома в такие периоды: писатель не особо любил видеться с кем-либо в такие моменты, ссылаясь на то, что просто не хочет заразить кого-либо ещё.       — Ты хоть врача вызывал? — наконец задал Егор волнующий его вопрос, хотя уже догадывался насчёт последующего ответа.       — Линч, ты же знаешь, как я к ним отношусь. — чуть слышно проговорил писатель, понимая, что голос будто начинает теряться.       — «И он таким пренебрежением всему сам собирается поднять себя на ноги?» — в изумрудных глазах вновь проблеснуло удивление.       Егор вновь убедился в верности собственного убеждения: Джону, безусловно, нужна помощь. Ему нужен сейчас такой человек, который сможет позаботиться о нём, быть с ним рядом, не оставлять его наедине с предательской простудой. Казалось, журналист сам чувствовал, как его руки тянутся позаботиться о писателе, и он совершенно не противился этому: ведь друзья тоже заботятся друг о друге, верно?       — Линч, можешь ехать домой. Я в порядке, — отвлёк Егора от мыслей чуть слышный голос. — И дверь запереть не забудь. Ключ уберёшь туда, откуда взял.       В последний раз кинув уставший взор на сидящего рядом журналиста, Джон перевернулся на другой бок спиной к нему. Он медленно закрыл глаза, пытаясь вновь погрузиться в сон, чувствуя давящую головную боль и заметную дрожь по всему телу.       — «И оставить тебя одного в таком состоянии?» — мысленно задался вопросом Егор, уже давно решив для себя, что никуда не поедет, пока писателю не станет лучше.       Аккуратно, дабы не издавать лишнего шума, журналист принялся вставать с кровати, надеясь не потревожить друга. Егор принялся медленными шагами удаляться в сторону выхода из комнаты, однако внезапно ослепивший его яркий солнечный свет, который будто окутал журналиста в свои объятия, заставил его остановиться.       — «Думаю солнце будет только мешать ему спать», — словил себя на мысли Егор, посмотрев в сторону укрытого почти до самой макушки Джона.       Тихими шажками журналист подошёл к окну, от которого так и излучало золотым свечением, отчего его лицо мгновенно залилось тёплым светом. В последний раз взглянув на ясное усыпанное пылающими солнечными лучами небо, он аккуратно задвинул окно тёмно-синими шторами, тем самым сбавив темп бьющегося в окно яркого свечения. В комнате стало тусклее, что было в самый раз для дневного сна.       — То, что надо, — шёпотом пробормотал Егор.       Глубоко вздохнув, он вновь принялся удаляться в сторону выхода из комнаты, стараясь не нарушать нависшую необходимую тишину. Журналист с какой-то особой заботой смотрел на писателя, возможно, даже сам того не замечая. Иногда казалось, словно в его глазах поблескивала некая искра каких-то нерассказанных чувств, которые уже несколько месяцев таятся в глубине его трепетно бьющегося сердца.

«Таятся и, кажется, будут таиться в длинных лабиринтах до того момента, пока журналист сам не захочет выпустить их наружу»