В глубине потаённых чувств

***

      Умиротворённая тишина, лишь иногда прерываемая посторонними звуками, доносящимися, кажется, за закрытой кухонной дверью, продолжала окутывать своими крепкими объятиями стены небольших уютных помещений. Она, будто кружась в полёте долгих блужданий, сливалась с нависшей в небольшой комнате тусклотой, отчего создавалось впечатление, словно за окном нагрянула прохладная осенняя ночь.       Однако яркое золотое солнце только лишь начинало склоняться к закату, стекаясь искрящим светом по тёмно-синим шторам, которые не позволяли её острым свечениям пробиться наружу. Лишь маленький золотой луч украдкой проглядывал через щелку, аккуратно опрокинувшись на пол. Казалось, что это небольшое свечение совсем не мешало блуждающей тусклоте и нависшей тишине – наоборот создавалась всё большая гармония, умиротворённость и даже какая-то чарующая красота.

***

      Однако несмотря на то, что в округе небольшой квартиры блуждала непроглядная тишина, в помещении кухни царила немного другая, более оживлённая атмосфера: иногда позвякивали тарелки, возможно – кружки, однако этот звон был какой-то особенно осторожный, как можно более тихий и... заботливый что ли. Будто кто-то с искренней заботой старался не нарушать блуждающую тишину; не хотел, чтобы какой-либо посторонний звук смог разбудить того, о ком так искренне принялся заботиться журналист.       — «Надеюсь, он хоть что-то съест, — рассуждал про себя Егор, стоя около кухонного стола, заливая в небольшую керамическую кружку только что вскипячённую воду. — В любом случае хоть пару ложек должен осилить, да и чай с мёдом выпить не помешает: как раз полезен во время простуды»       Пока руки были заняты кухонными приборами и различными продуктами, в душе журналиста нависло какое-то чувство, которое раннее лишь иногда проплывало среди других заглушающих его эмоций. Оно было не ново, однако проявляло себя лишь в определённые моменты, отчего казалось ему каким-то особенным, родным, до дрожи в груди приятным. Создавалось впечатление, будто внутри души журналиста горел чуть заметный каких-то «неопознанных» чувств огонёк, который с каждым днём будто только разрастался и заставлял всё чаще и глубже ощущать неутолимый трепет.       Кажется, забота лишь позволяла неугомонному пламени чувств всё ярче пылать, отчего в душе ощущалось какое-то тепло, нежное и таинственное, будто запретное, однако сейчас журналист практически не концентрировал на этом своё внимание: было важнее поставить друга на ноги, помочь ему, быть с ним рядом и не покидать его, пока тому не станет лучше.       — Думаю, стоит проведать Джона. Возможно он уже не спит, — сам себе пробормотал журналист, наконец закончив с завариванием горячего чая.       С этими словами Егор аккуратно повернул по часовой стрелке круглую дверную ручку, соблюдая спокойную атмосферу, скитающуюся за пределами кухни. Как можно более тихими шагами он неслышно вышел из небольшого помещения, спокойно направившись в сторону прикрытой двери, проходя сквозь блуждающую в округе вечернюю тёмно-оранжевую пелену.       — По крайней мере, звуков я никаких не слышал, а это значит, что, возможно, он всё ещё дремлет, — вновь тихо рассуждал журналист, уже подойдя к порогу комнаты.       Он медленно отворил дверь, позволяя взгляду сразу же углубиться в образ блуждающего тусклого свечения. Егор как можно более тихими шагами перешёл порог комнаты, позволяя гуляющей темноте окутать его своими крепкими объятиями, словно тёплым зимним одеялом.       Несмотря на то, что кругом было отсутствие света, журналист всё же смог с лёгкостью разглядеть каждый предмет, находящийся в небольшой комнате. Однако его интересовало совсем не это – взгляд сразу же пал на стоящую в углу кровать, на которой спал писатель, всё также укутавшись в тёплое одеяло и слегка будто подогнув под себя ноги.       — Спит, — с искренней улыбкой подтвердил для себя Егор, чувствуя какое-то внезапное умиротворение.       Глубоко вздохнув, он медленно и всё также бесшумно приблизился к постели и аккуратно присел на её край, не отрывая от Джона наполненный искренность взгляд. Журналист с особой заботой проходил взглядом по спящему парню: его аккуратные черты лица и красивое телосложение накатывало в душе какое-то навязчивое желание прикоснуться к нему.       — «Есть в нём что-то особенное...», — наполненная тёплыми чувствами мысль украдкой пронеслась в его разуме.       Аккуратно, будто заворожённо и внимательно, Егор принялся убирать в бок растрёпанные каштановые волосы, после чего тёплая рука медленно прикоснулась ко лбу писателя.       — «Кажется, температура всё ещё есть, однако хоть немного спала», — мысленно рассуждал журналист.       Всё также не отрывая взгляд от сопящего друга, его зелёные глаза продолжали с особой нежностью смотреть на Джона, словно видя перед собой нечто прекрасное, восхитительное и до глубины души... любимое?       Казалось, ещё бы секунд десять и журналист бы непременно дотронулся до лица писателя своей ладонью, сам того до конца не осознавая. Однако внезапное пробуждение Джона, его ярое удивление и даже испуг полностью перечеркнули эту сцену.       — Линч, к-какого чёрта? — с ноткой испуга в голосе бегло пробормотал он, чуть ли не вскакивая с кровати.       От резкого пробуждения писателя Егор словно пришёл в себя, отчего даже заметно отшатнулся в сторону, бегло поставив руку на кровать, чувствуя какую-то неловкость и заметную растерянность.       — Джон, я...       — Что ты здесь делаешь? — в голубых глазах, наполненных непониманием, виднелся всё тот же испуг. — Я же сказал тебе ехать домой, так какого ты всё ещё здесь?       На последних словах из-за продолжительного громкого возмущения писатель сорвался на кашель: помимо того, что горло и без того сильно болело, сейчас Джон окончательно надорвал его. Он прикрывал рот рукой, пытаясь успокоиться, однако все попытки сходили на нет: кашель всё также раздирал больное горло, отчего в голубых глазах начала виднеться прозрачная пелена.       Видя состояние Джона, Егор изрядно перепугался, отчего его руки сразу же потянулись к стоящему рядом кувшину.       — Мать твою, Джон! — он судорожно наливал тёплую воду в стакан, тревожными глазами смотря на разрывающегося в кашле друга.       Не теряя ни секунды, он сразу же протянул стакан писателю, который в тот же момент был поднесён к его губам. Схватившись обеими руками, Джон начал аккуратно пить слегка тёплую воду, делая небольшие перерывы, дабы не подавиться из-за возможного нового внезапного приступа. Всё это время Егор обеспокоенно придерживал стакан, тревожно смотря на мучающегося друга.       — Аккуратно, прошу тебя, — чуть заметная дрожь слегка промелькнула в голосе журналиста, продолжающего интервалами поить писателя.       Спустя минуту, внезапный приступ начал медленно отступать, отчего Джон наконец облегчённо вздохнул, словно пытаясь отдышаться, приложив руку к вспотевшей груди, сжимая в кулаке футболку. Он лишь иногда покашливал, однако это уже не было таким тревожным, как было раннее.       — Приятель, ты как? — в глазах журналиста всё также блестел страх за лучшего друга, а сердце бешено колотилось, будто готовясь вырваться наружу.       — Порядок, — хрипло проговорил Джон, смотря куда-то вниз, всё ещё приходя в себя.       — Может ещё воды? — Егор всё также держал в правой руке стакан, который заметно дрожал, отчего жидкость волнами расходилась по всей окружности.       Джон отрицательно покачал головой, слегка сползая на подушку, всё также восстанавливая сбитое кашлем дыхание.       По-прежнему находясь в напряжении, журналист аккуратно поставил на стол стеклянный стакан, слегка посматривая за писателем, который, в свою очередь, задумчиво смотрел куда-то вдаль, явно уловив себя на внезапно ворвавшейся мысли.       — Ты чего так вскипел-то? — обеспокоенно обратился к Джону Егор, полностью устремив взгляд на слегка покрасневшее от кашля лицо друга.       Услышав вопрос, писатель наконец направил своё внимание в сторону журналиста, который всё также обеспокоенными зелёными глазами как-то виновато смотрел на него.       — А ты представь такую картину: просыпаешься с мыслью, что никого нет дома, а потом переводишь взгляд в сторону и перед тобой сижу я, — тихим голосом говорил Джон, дабы вновь его не надорвать. — Причём не просто сижу, а чуть ли не дышу тебе в затылок.       Егор слегка отвёл взгляд в сторону, чувствуя большую неловкость за свои действия, которые он, кажется, даже не замечал до определённого времени. Он даже не знал, что на это ответить писателю: сам не понимал, почему в глубине души возникло странное желание прикоснуться к Джону.       — «Зачем я хотел это сделать?» — задал сам себе тревожный вопрос журналист, однако в ответ получал лишь молчание и внутренний неугасающий трепет.       — Линч, всё в порядке? — заметив растерянность друга, спокойным голосом обратился к нему писатель. — Ну, ты извини, если я как-то плохо выразился по поводу этого. Ты бы хотя бы предупредил что ли, что останешься, я бы так не реагировал: знал бы, что ты у меня дома, — он отвёл взгляд в сторону. — Да и вообще я сам справляюсь, так что...       — Я не могу тебя оставить, Джон, — журналист слегка искренне улыбнулся, кажется, на время позабыв о былой мысли. — Ты в таком состоянии и один – не самое лучшее сочетание. Ты же мой друг, близкий человек и я хочу помочь тебе справиться с настигнувшей простудой.       Слова, произнесённые Егором, словно приятным чувством пронеслись по всему телу писателя, вызвав у него чуть заметную искреннюю улыбку: ту самую, которой так наслаждался журналист каждый раз, когда ему удосуживалось уловить этот наполненный радостью момент.       На душе будто нависла теплота, кажется, схожая с той, которую испытывал в данный момент Егор. Однако ни тот, ни другой похоже не имели представления о своей взаимности, однако в небосводных и изумрудных глазах читалось явное таившееся неравнодушное чувство друг к другу.       Их чувства словно похожи, возможно даже являются одним целым, отчего возникает трепетный вопрос: «Что, если они... любят друг друга? Но скрывают это, продолжительно долго молчат, полагая, что это всего лишь бред внезапных мыслей, выдающих себя в роли каких-то скрытых чувств...»

***

      Кажется, сквозь витающие в тусклой комнате безграничные мысли, слышался чуть уловимый звук бьющегося в зашторенные окна прохладного осеннего ветра. Холод будто хотел ворваться в помещение своими угрожающими завываниями, окутать ими всё, что находится в округе, однако ни одна его попытка не увенчалась успехом: он лишь надоедливо сверлил взглядом. Вопреки всему внимание находящихся в комнате двух друзей было полностью сконцентрировано друг на друге и постороннее, кажется, не имело никакого значения.       — Так значит ты не уйдёшь, пока я не оклемаюсь? — всё тем же тихим голосом произнёс Джон, смотря на Егора, который, в свою очередь, будто бы собирался куда-то целенаправленно удалиться, однако по-прежнему продолжал сидеть на краю тёплой постели.       — Именно. Ты даже толком не в состоянии о себе позаботиться – куда я тебя оставлю? — утвердительно спокойной интонацией выразился журналист, слегка улыбнувшись, всё также безотрывно смотря на голубоглазого.       — Линч, но...       — Никаких «но», Джон, — больше не теряя секунды, Егор в тот же момент встал с края тёплой постели. — Сейчас я принесу ужин, только немного подогрею, — он начал спокойным шагом приближаться к приоткрытой двери. — Ты лежи, я со всем справлюсь.       В тот же момент силуэт парня скрылся за дверным приёмом, тем самым оставив писателя наедине с собой. Точнее, наедине со своими собственными мыслями, которые принялись подкрадываться к его разуму, которого и без того терзала неприятная головная боль и слабое головокружение. Казалось, Джон будто бы был приятно удивлён, однако в то же время что-то будто слегка тревожило его: журналист прежде никогда так не заботился о нём... или писатель этого просто не замечал? А может в притык не хотел этого замечать?       — «Он что, сам приготовил? — Джон слегка волнительно сглотнул, отчего его сразу же одолела неприятная боль в горле. — Для меня?»       В его мыслях сразу же проблеснули моменты прошлого, однако ни в одном прожитом раннее эпизоде он не нашёл той самой сцены, где о нём заботились ровно также, как сейчас заботился лучший друг. Он привык быть всегда один, наедине справляться со всеми личными проблемами, относиться с недоверием ко всем, считать, что каждый человек является подозрительным, странным, пряча какую-то страшную тайну за своей спиной. Кажется, писатель даже не знал как реагировать на такие действия журналиста, однако внутри своей души он чувствовал явную необъятную теплоту.       — «Как-то даже непривычно. Он вроде бы собирался на дело, да и работы у него завал, тогда чего он решил нянчиться со мной? Может планы изменились, и Линч просто решил помочь?» — мысли сплетались одна за другой, однако не выходили за рамки возможного к чему-то большему.       От долговечных раздумий и каких-то размытых воспоминаний его отвлёк внезапный стук поставленной керамической неглубокой тарелки и кружки горячего чая на стоящую рядом с кроватью тумбочку, отчего в голубых глазах сразу же отразилась небольшая порция картофельного пюре. Если днями раннее писатель бы без раздумий приступил к трапезе, то сейчас он совершенно безразлично глядел на тарелку. Он слегка скривился, будто представив как жгучая боль в горле вновь даст о себе знать.       — Ешь, — спокойно произнёс журналист, садясь на край кровати, с надеждой в зелёных глазах смотря на Джона: для него было важно, чтобы тот хоть что-то съел, дабы полностью не уйти в упадок сил.       — Спасибо, Линч, — он продолжал всё также безразлично смотреть на порцию, — но у меня совсем нет аппетита, да и горло жутко болит.       Егор тяжело вздохнул: видимо, уговаривать друга, что очень даже странно, на употребление пищи придётся продолжительное время.       —Джон, пойми, чтобы выздороветь, тебе как минимум нужны силы, — он с какой-то собой искрой трепетной заботы взглянул на писателя. — Пожалуйста, осиль хотя бы пару ложек.       Джон отвёл взгляд в сторону, явно показывая, что выполнять просьбу журналиста он с большей уверенностью не собирается. Писатель понимал, что принимать пищу жизненно необходимо, однако обманчивое чувство сытости полностью отворачивало его от этой мысли.       — Линч, я же говорю, чт... — тихий голос резко полностью стих, как только он увидел перед собой преподнесённую ложку.       — Давай ешь, упрямый, — с лёгкой улыбкой и с особой искренностью в приятном голосе, наполненном безграничной заботой, произнёс Егор.       — «Он сейчас серьёзно?» — в голубых глазах читалось большое удивление и лёгкое, какое-то чуть заметное смущение.       Джон слегка напрягся, однако тут же расслабился, подхватив себя на мысли, что друг такими действиями просто лишь шутит, пытаясь хоть немного приободрить писателя от внезапно сковавшей его простуды в свои крепкие гнусные объятия. Он слегка улыбнулся, будто насмехаясь над развернувшейся сценой, пока в его глазах блуждало отражение какого-то явно приятного чувства.       — Линч, я и сам вполне в состоянии держать ложку и есть самостоятельно, — он всё также держал насмешливую улыбку.       — Я это прекрасно понимаю, Джон, — из уст вырвался чуть слышный весёлый смех. — Однако, так как ты сам не кормишь себя, это сделаю я.       — «Кажется, сегодня он не оставит меня», — эта мысль как-то особенно грела душу писателя, будто отражала в его сердце лучик необъятной радости.       Понимая, что другого выбора журналист ему уж точно не предоставит, Джон с особым чувством всё той же удивлённости и чуть заметным приятным смущением наконец принялся медленно есть, лишь иногда посматривая на Егора. Казалось, его забавило такое действие со стороны журналиста, воспринимая его как поддержку близкого человека или... любимого человека?       — «Ему действительно нравится уделять мне столько внимания?» — Джон всё также испытывал приятное удивление.       Витая внутри собственных мыслей, писатель даже не замечал, как жгучая боль в горле будто внезапно испарилась и лишь небольшая его часть продолжала слегка побаливать, однако она совсем не беспокоила Джона. Его глаза были прямиком направлены в сторону дорогих ему зелёных очей, которые также с искренностью смотрели на него, пока рука журналиста по-прежнему продолжала с заботой кормить писателя.       — Линч, — начал Джон, будто внезапно опомнившись, — всё-всё, мне хватит, спасибо.       — Как скажешь, приятель, — журналист облегчённо выдохнул. — Главное, что ты поел, и я теперь спокоен.       Егор отвёл взгляд в сторону, поставив чуть опустошённую тарелку на стоящую около кровати тумбочку, беря взамен кружку горячего чая, от которого исходил тёплый пар, издавая приятный аромат. Журналист уверенно протянул её Джону.       — Пей, — он вновь заботливо улыбнулся. — Только аккуратно. Лучше привстань, а то мало ли подавишься.       Джон слегка взглянул на протянутую кружку, однако явно не собирался в тот же миг хватать её: мёд не являлся его любимым продуктом, и писатель использовал его совместно с горячим чаем лишь в период простуды, хотя его вкус уж точно не приходился ему по душе.       — Ли-и-нч, — устало протянул он. — давай не сейчас, прошу.       — Он согреет тебя, да и для твоего больного горла полезен, — принялся убеждать друга Егор, попутно вновь намереваясь куда-то отойти, что-то ища в боковых карманах джинс. — Ладно-ладно, — наконец согласился Джон, взяв в руки кружку горячего чая, слегка отпивая его, отчего тот в то же мгновение медленно пробежался внутри его тела, оставляя за собой горячие, согревающие ослабленный организм следы. Он пытался игнорировать ненавистный ему вкус, хотя каждый раз вновь и вновь слегка корчился в лице.       Пока Джон пытался осилить хотя бы половину кружки, Егор бегло встал с края кровати, явно заметив какую-то пропажу, отчего в его глазах загорелась какое-то явное беспокойство.       — Чёрт, где же они? — чуть слышно буркнул он, повторно осматривая карманы.       Внезапно вспомнив об оставленной в прихожей куртке, журналист поспешил к выходу из небольшой комнаты. Замечая беспокойство близкого друга, писатель лишь вопросительно смотрел на Егора, наконец надев на себя очки, лежащие на небольшой тумбе: теперь он смог разглядеть всё, что секундой назад бесконечно расплывалось в его уставших глазах.       На ходу поймав на себе взгляд Джона, Егор тут же остановился, чувствуя некую неловкость.       — Ах да... — он слегка улыбнулся. — Сейчас я по-быстрому съезжу в ближайшую аптеку, дабы купить кое-какие лекарства, какие смогут продать без рецепта, — журналист направился к выходу из комнаты, всё также смотря на Джона. — Ложись спать: чай как раз согреет тебя. Я вернусь через минут 20, так что не беспокойся, — он перевёл дыхание. — Как только приду, буду на кухне – если что, зови.       Не дожидаясь ответа, Егор принялся быстрым шагом удаляться в сторону небольшой прихожей, которая из-за отсутствия должностного света была почти полностью погружена во тьму. Казалось, словно её стены внезапно окрасились в ослепляющий чёрный свет, а входная дверь представляла собой тёмный прямоугольный силуэт, который будто бы что-то таил в своей сверкающей непроглядной тьмой глубине.       — «Ну и темень же тут, — после этой кратковременной мысли послышался щелчок выключателя, отчего тесное помещение погрузилось в белый приятный свет, полностью искоренив былую темноту.       Увидев висящую на вешалке куртку, Егор сразу же подошёл к ней, глубоко в душе надеясь, что именно там он сможет обнаружить нужную вещь.       — Они должны быть здесь, — он принялся бегло блуждать рукой внутри достаточно глубоких карманов. — Это деньги, зажигалка, ещё какой-то хлам... — наконец в его руку попал волнующий его предмет, отчего Егор облегчённо вздохнул. — Отлично, вот они. Надо же, никогда не храню ключи от машины в кармане верхней одежды, а сегодня видимо из-за волнения полностью позабыл о привычном хранении...       Накинув на себя любимую куртку, попутно полностью собравшись с мыслями, Егор принялся открывать входную дверь, щёлкая металлическими ключами легко поддававшийся этому действию дверной замок, отчего та медленно отворилась. Попадая в объятия тёплого подъезда, журналист бегло вышел из уютной домашней атмосферы.       — Джон, я ушёл, — громким голосом предупредил писателя журналист, дабы первый в случае чего знал, что второго уже нет дома.       — Ага, давай, — послышался чуть уловимый хрипловатый голос Джона, раздавшийся из находящейся рядом небольшой комнаты, которую минутой ранее покинул Егор.       Услыхав писателя, журналист наконец захлопнул входную дверь, уверенно закрывая её на замок, перед этим вставив ключ в дверную скважину.       Искренняя, какая-то особая улыбка, ранее бывалая на лице журналиста, как-то неожиданно растворилась в пучине подъездного эха, лишь оставив о себе приятное внутридушевное воспоминание. Казалось, словно как только в его зелёных глазах перестал ярким силуэтом отражаться образ близкого друга, улыбка сама собой сошла на нет. Складывалось впечатление, будто именно этот человек уже давно стал единственным, кто способен в любую минуту заставить Егора так искренне, с заботой и, кажется, внутренним трепетом улыбчиво наблюдать за наполненными глубоким изысканным миром голубыми, небосводными глазами.       — «Иногда мне кажется, словно со мной явно что-то происходит,— на секунду он потупил слегка растерянный взгляд в дальний угол подъезда, будто что-то вспоминая. — Зачем я просто так хотел прикоснуться к нему?»       С этими мыслями Егор направился к лифту, всё также размышляя на тему волнующего его вопроса. Он слегка напугано широко раскрыл глаза, когда неожиданно для себя подметил, что подобное внезапное хотение прикосновений присутствовало в его разуме не впервые – он и ранее испытывал то же самое желание, однако оно было не таким безграничным и сильным, каковым было сейчас. Казалось, раннее это чувство ещё можно было подавить другими мыслями, однако сейчас этот метод совсем не работал: желание нарастало, сердце плескалось в трепете, а душа растворялась в каком-то приятном тепле, которым непременно хотелось поделиться с писателем или же... разделить его вместе с ним?       — Вот же чёрт, — вылетело из его уст, как только журналист вновь почувствовал внезапное душевное тепло, смешанное с лёгкой тревогой.       Он приложил ладонь к трепещущей груди, попутно нажав на кнопку вызова лифта, который начал неспешно двигаться с первого этажа вверх. Ожидание нервировало его, впрочем как и внезапно ворвавшиеся в его разум мысли о чувствах, которые ранее, когда они были не особо уловимы, журналист совершенно не замечал.

«Возможно не замечал бы и дальше, если бы всё это не переросло во что-то большее, с чем не приходилось сталкиваться никому из них. Да-да, именно «из них»: писатель также витал в собственных мыслях, вызванных точно таким же необъятным чувством душевной теплоты, легкого трепета и какой-то маленькой тревоги, раннее обитающей в глубине его неосознанных потаённых чувств...»