Baby bam

Люди хотят хорошей жизни, а им всё время устраивают весёлую.

И плевать, что он олицетворение великой державы, с не менее могучим и загадочным языком, способным сотворить невообразимое. Подумаешь, ну приделал пару уменьшительных суффиксов к имени Артура, прибавив для остроты пару забористых словечек из местного фольклора. Но ведь это не повод швыряться заклинаниями направо и налево? Иван устал от всей этой беготни и спешки, вызванной необходимостью присутствовать чуть ли не на всех собраниях и конференциях. А как же иначе, когда, стоит только обернуться, а остальные страны так и пытаются урвать кусок от необъятных богатых земель. Порой Россия думал, что если бы им ввели конференцию на тему правильного мытья посуды в розовой балетной пачке, сидя верхом на гарцующей по спине слона лошади, пришлось бы посещать и этот сумбур. -Ненавижу, - Брагинский не орал, громко, матерно, с чувством всепоглощающей нелюбви к миру и некоторым его олицетворениям в частности, просто повесил на спинку стула шарф, ставший непомерно тяжелым и свернувшимся на манер петли смертника. Остывшей кофе немного горчил, а голова гудела от очередного доклада. Окно Skype светилось неотвеченными вызовами: в очередной раз донимала Наташа, Артур желал наслать проклятия, которые отскакивали от русского как горох от стенки. Америка заснул на клавиатуре, по стечению всевозможных обстоятельств, кончиком носа набирая несвязанный текст, отправляемый Ивану. Финляндия туманно просил прислать «крепкий чай», впрочем, возможно это был вовсе не Тино, а кто-то из могучей кучки, беспалевно пользующийся шведским интернетом. И вот, вроде бы нужен, а вроде бы нет. Как повелось испокон веков для того, кто был ни Европой, ни Азией. Чужой и свой. Ребенок, за считанные века ставший взрослым: так сложились обстоятельства. Возможно, лет пятьсот назад, Брагинский добавил бы: «На все воля Божья». - Да, раньше было проще, - хмыкнул Иван, растягиваясь на диване. У нации всего четыре часа до выезда, так что спать на кровати непозволительная роскошь. Сначала начнешь бороться с кошмарами, а потом, только погрузившись в крепкий сон, подпрыгнешь от ора старого доброго советского будильника. Вот каковы они, беспощадные Московские пробки. Вот бы сейчас ему вновь стать маленьким, вернуть украденное войнами детство и не париться над «взрослыми» проблемами. А где-то неподалеку слышался печальный женский голос, не похожий на слезливое пение девочек-недоростков с экрана телевизора. В этой мелодии слышалась удивительная сила, по перемешанная со страданием и болью. Как ни странно, это успокаивало Ивана лучше всякой колыбельной.

«Я смертельна для тех, кто нежен и юн. Я птица печали, я — Гамаюн. Но тебя, сероглазый, не трону, иди. Глаза я закрою, я крылья сложу на груди, Чтоб, меня не заметив, ты верной дорогой пошёл. Я замру, я умру, чтобы ты своё счастье нашёл…»*

__________________________ *авт. Анна Ахматова.