Тени на волнах

Шунсуй продолжает впитывать потери в свои тени. Его улыбка, растянутая в игривом полумесяце, больше не искрит, а холодным заточенным острием, словно третьим клинком, отражает вражеские атаки. За сотни лет из памяти Шунсуя ушло много голосов, мужских и женских. Одни пели, другие хрипели. За сколько веков он забудет возмущённые наказы старика Ямамото? А мягкие наговоры заклинаний кидо, лившиеся через запечатанные ложным именем губы Уноханы? А глубокий смех, иногда прерываемый мокрым кашлем, сжимающим лёгкие Джуширо? Ко всему этому Шунсуй привык, хотя последнее ещё совсем недавно хотел стереть из своей жизни. Его жизни. Он привык к состоянию Джуширо, и это так печалит. Привык к резким обморокам и тёплой крови, впалым щекам и холодному поту. Это стало и его частью, ведь во время половины приступов Шунсуй сам относил дорогого друга в бараки четвёртого отряда, где, кажется, сам воздух был пропитан целительной реацу, немного обучился кайдо для случаев, когда возможности обратиться за помощью не было. Джуширо не нравилось, когда его жалели или обращались, как с мягким одуванчиком, пух которого вот-вот ринется в полёт и оставит позади только некрасивый неловкий стебель, поэтому Шунсуй никогда не давал своему лицу дрогнуть, не перед его темнеющими глазами. Но когда эти глаза закрывались и ставили барьер между двумя мирами: внешним с прохладным ветром, который он не чувствовал, и внутренним, полным беспамятной духоты и борьбы с болезнью (или с богом, что занял место разорванных лёгких?), тень соломенной шляпы тяжело опускалась на бледное лицо. Шунсуй шумно вздыхал и давал бровям сомкнуться, а глаза затягивало дождевыми облаками, серыми и тяжёлыми. Будь то тысячный приступ, он не переставал волноваться. Джу-чан их все пережил, пережил бы ещё столько же и больше, но видеть его в бессилии и неведении всегда было отчаянно грустно. И Шунсуй привык к этой грусти, его испуг затупился, но облака никогда не рассеивались. Хоть это и было невозможно, он всей душой желал, чтобы его дорогой Джуширо больше не страдал. И страдание прекратилось. Кашля нет, дрожи нет, кожа не сияет холодными песками Уэко Мундо. Шунсуй ненавидит себя за то, что хочет, чтобы это вернулось. Беспокойный шорох в ночи, глухой грохот за спиной, вымученная улыбка. Джуширо сам сделал выбор, сам выпустил из себя миллионы молитв, чтобы воссоединить их с родной плотью. Шунсуй сделал бы тоже самое. Тысяча лет рука об руку. Вырвали из сердца, вырвали из самого существа. Новая скорбь, встревожившая старых подруг. Может, если Шунсуй обратится к своему отражению, к своей Катен Кьёкоцу, попросит её раскрыть пышные завесы и разлить шелка, он вступит в круговорот теней, что так удушающе пахнет сосновой иглой, и коснётся в океанах горечи, заливших мир, плавника грозовой рыбы. Почувствует стрекот молнии. И увидит улыбку, засевшую в самой глубине его души.