Десять шиллингов для мертвеца со звёзд

1. Поезда шли мимо городка столько, сколько Нелл себя помнила. Ей нравилось жить там, пусть и было очень скучно одной. Когда она пробудилась — сколько, суток семьсот назад? — городок еще не был таким пыльным. Как он назывался, Нелл не знала, и даже свое имя прочитала на крышке криокапсулы (остальные три разбились, слетев с шасси, а тоннель, по которому те прибыли, завалило почти у выхода). Поезда приходили раз в пятеро суток, пролетали мимо вокзала и исчезали вдали. Нелл пробовала идти по путям, но рано или поздно упиралась в невидимую стену. Поезда каким-то образом через нее проскакивали: однажды Нелл нашла в развалившемся магазинчика туринвентаря палатку и специально караулила у стены, пока почти бесшумно рассекавший воздух вагон промчится мимо. Тот преодолел преграду, лишь чуть замедлившись, хотя обычно не меняо скорости — лишь однажды прииормозил, когда на дорогу ветром уронило дерево. Нелл все рассчитала. Если создать хорошее препятствие почти у самой стены, если заранее построить рядом помост, если зацепиться сразу крюком за поручень… возможно у нее получится. Консервов, сухой еды и воды в городе хватит на целую жизнь, но разве это жизнь? Рано или поздно она узнает, куда уходят поезда. 2. Первым Белоглазку увидел Ден: тварь сидела у топливных канистр и таращилась на вход в корабль. Тогда Дену показалось, что ничего особенного не происходит, но вечером, когда они с Меллетом разбирали находки, Белоглазка прокралась уже во времянку и тоже смотрела. — Смотри, какое. Как кошка, — улыбнулся Ден, и протянул твари свой бутерброд. — Странно, что мы в этом лесу только птиц видели… кис-кис? Тварь потерлась о его руку, а потом — Ден едва понял, как это вообще вышло — слилась с ней и бутербродом на мгновение, а когда снова обрела четкие очертания, ниже запястья у Дена ничего не оказалось — да так, словно никогда и не было. Гладкая, ровная культя. Пушистое чудовище с огромными белыми глазами наклонило голову, пряднуло ушами, еще раз подкорректировало свой облик и довольно уверенно мяукнуло. — Бежим, — сказал Меллет, но обернувшись, увидел, что на трапе сидят еще двое таких же; у правого даже отрастал ошейник. 3. — Чай бывает черный, красный, зелёный, бирюзовый, белый… улун, пуэр… японский порошковый, с рисом… тебе какой? В квартире у Маргарет Сэш каждый раз терялся. Смотрел на все эти жуткие маски из экспедиций, необычные вещи на стенах, на одинаковые банки с рукописными этикетками, в которых наверное только лягушачьих лапок не было… — Есть африканский кустарник, ройбуш, есть латиноамериканский матэ ИЗ падуба, есть кора лапачо, отличная вещь, и кора катуабы… можжевельником пахнет, каркадэ чуть-чуть осталось, это гибискус… может цикорий? — Давай-ка этот, — Сэш показал на банку без этикетки, и Маргарет нахмурилась. — Ты уверен? Он кивнул. Первый глоток показался странным — терпковатый вкус с оттенками дерева, словно пьёшь жидкое «пало санто», а потом… потом он увидел Маргарет по-настоящему, и начал глупо хихикать: такие существа точно не должны жить в домах и поить людей странным чаем. 4. — Не оборачивайся, — улыбнулся Джим, осторожно похлопав себя по плечу. Он много раз видел, как приходят «горгоны». Посмотрел им в глаза — и ты труп. — Она там, да? За моей спиной? — опасливо поёжился Морган, таращась в область за Джимом, но никак не назад. Не ответив, Джим сделал шаг вперёд. Из-за его плеча раздалось шипение, а дальнейшего Морган не запомнил — обращаться в камень, в принципе, даже не больно. Зря он тогда дал дёру, оставив Джимова брата отстреливаться, но теперь уже сбежать не получится никогда. 5. Лобсанг привычно входит в медитацию и довольно скоро оказывается по ту сторону, но его никто не приветствует. Озадаченный, он делает то, что ему все эти годы запрещали: выходит из святилища Храма к окнам, и замирает, поражённый зрелищем грандиозной битвы между божествами, которым он молился всё это время. Горят вода и небо, дождь идёт из скал… Гроза сотрясает межмирье в полной тишине, и при очередном разряде и вспышке Лобсанг видит отражение своего лица в полированной поверхности щита, что висит на стене. Когда он до конца осознает, почему не сможет вернуться, то берёт его и меч, что находит на полу. Время присоединиться к битве. 6. Зерахт видел все значимые события в истории своего народа до и после собственного рождения. Он наблюдал появление жизни, хрупкой и грубой, и еë полное исчезновение в зените интеллекта и утонченности. Его паломничество началось по некой необъяснимой причине, которую он мог охарактеризовать лишь фразой «история нуждается в свидетеле», и происходило спонтанно, перебрасывая его оболочку и разум через святилища время-пространство координат. Когда всë завершилось, он очутился в келии и сел за стол, где находилась книга. Стоило перу коснулось бумаги, в пустоте за окном затеплился свет, но Зерахт уже понимал, что не сможет изложить события в нужной последовательности. 7. Каждый раз, когда Цин ходил за водой, то старался сильно шаркать ногами, чтобы откинуть с тропинки притоптанную землю и увидеть снова, как они мерцают и светятся там, внизу. В остальных местах земли было больше, но за двадцать лет монахи протоптали путь к колодцу до стекла. Цин хватал Их руками, но Те проходили сквозь ладони. Он бил ладонями о стекло, но они — звезды? — находились где-то ещë: никто никогда не обьяснял Цину, что там, под ногами, а от древних книг не было толку, так как ни одна не упоминала ни Великий Купол, ни Стеклянный Диск, ни летающих полисов. 8. — Говорят, когда зиат-джа убивает разумное существо, он впитывает его душу. И на его лице появляются сияющие полосы. Потому все воины носят маску… — Какое интересное суеверие, — прошипел Зуут. Все зиат-джа шипят, но в этом звуке Крису послышалась ирония. — А ещё я слышал, что таким образом они могут сохранить в своём разуме воспоминания павших… но уже после двух или трёх сходят с ума. — Ты слишком много слушаешь, маленький землянин. Думаю, что пришла пора поговорить о том, кто отравил наших разведчиков на прошлой неделе, — Зуут опустил ткань, которой прикрывал нижнюю часть лица, и Крис увидел полоски. Восемь штук… Они действительно светились, и даже напоминали то ли улыбку, то ли оскал. — Мне пришлось избавить свой отряд от мучений. Тебе такой чести не будет. У зиат-джа нет ни рта, ни клыков, но почему-то Крис знал, что будет больно. 9. Лёлик заказал кулон с аммонитом на известном китайском сайте. Тот шёл не обещанные пару недель, а два месяца, Лёлик уже успел открыть спор и получить возврат денег, потому был несколько озадачен, увидев в почтовом ящике маленький свёрток с иероглифами. Ну, бывает. От двухсот рублей китайцы не обеднеют. Поскольку день рождения Таньки уже прошёл и с Танькой он поссорился, Лёлик решил оставить кулон себе. Надел на шею, сунул в карман пакетик — потом выкинуть, не мусорить же в подъезде — и пошёл домой. Поел, сделал задание к семинару, сел за компьютер… …птерозавр атаковал стремительно, срезав крылом часть ветки и вцепившись зубами в плечо. Компсогнат подпрыгивал и бился, но был обречён… …стегозавр жевал папоротник. Набивать брюхо ему очень нравилось; кровь текла по жилам медленно, прогреваемая солнышком, папоротник был сочный и хрусткий, в нём даже жили какие-то мелкие твари, придававшие зелени кислинку, и вокруг совсем не водилось хищников, так что особенно шевелиться тоже не хотелось… …Лёлика поедали и он тоже кого-то жрал; он бежал и прятался или нападал и вонзал зубы; он ползал в иле и просто рос на камне, задумчиво шевеля ложноножками… Сперва Лёлик подумал, что перегрелся, потом — что нечто было в чае. Но внезапные и накрывающие с головой видения повторялись, пока он не вымок от ужаса, не отправился в душ и не снял с себя аммонит. Когда дошло, Лёлик бросился проверять, но продавец с китайского сайта исчез, словно и не было, а иероглифы на пакетике расплылись и выцвели. В компании пошли слухи, что Лёлик на что-то подсел: то сидел дома, то бегал по всему городу, как угорелый. Но ему просто перестало быть интересно гонять в контру, выяснять Танькино настроение и трещать про жидкости для вейпа. Его ждал аммонит. 10. Наёмный убийца должен избегать личной мести. По крайней мере, неплохо бы уметь прятать её так далеко, чтобы даже самому себе она казалась позабытым мотивом. Когда-то Рашзс и не думал, что будет извлекать души за монеты, но после того, как храмовники выпустили на их селение только что обученных Немилосердных, дорога ему была или в петлю, или в разбойники… Или в наёмники. Умений и ярости хватало. Он помнил, что головы мужчин шли по пять монет, женщин — по три, детей и стариков по монете. Немилосердные тогда получили хорошую прибавку к жалованию. Теперь в его руках контракт на Зел-Харази, и инструменты для раскола душ светятся ярко, как никогда прежде. — За сколько они тебя наняли? — спрашивает храмовник, словно перед смертью единственное, что его волнует — это собственная стоимость в глазах врагов. — За три медяка, — ухмыляется Рашзс. Его не волнует, кто наниматель: из покоев Зел-Харази он двинется в казармы, и заберёт с собой столько Немилосердных, сколько сможет.