Десять шиллингов для мертвеца со звёзд

1. Гладиаторы выстроились в ряд, гордые студенты-демиурги — позади них, на трибуне. Пошла стандартная перекличка: кандидат Теолос, создание — диаверк, основные элементы — гордость и огонь. Кандидат Брехма, создание — рашкас, основные элементы… Кийон слышал это всё не в первый раз, потому не обращал внимания и продолжал подпиливать опору левой трибуны. Его создатель когда-то не попал даже в первую тройку, не был выбран ни одним локусом и в итоге спился в безвестности. Кийону было почти жаль, но забота о собственном выживании потихоньку уничтожала в нём саму способность к жалости: бездарь был создатель, что теперь думать. Только пилить. Так сказать, допиливать. — Моё имя Кийон, и я создал себя сам из огня и разочарования! — прокричал он, кидая в Моно-Теурга гнилой кочерыжкой, когда трибуна треснула и обвалилась. — Вам меня не уничтожить! Шоу было сорвано, и Кийон отлично напитался и разочарованием, и горящим гневом, и пламенем праведного возмущения… конечно, не лучшая диета, но он и вправду уже давно никого не жалел. Когда-то создатель пытался сотворить существо из любви, развития и кусочка угля — что ж, Кийон развивался. Совершенствовался — и мечтал о давлении, что создаёт из угля алмазы, но получал только помои в лицо, пытавшиеся размыть или потушить его сущность. — Не дождётесь, — шипел он, и искал новое топливо. Какое угодно. Существо, создавшее себя само — это вызов для Моно-Теурга. За Кийоном будут охотиться, но он готов. Он всегда готов: его любовь ко многим вещам лишена жалости, потому Моно-Теург должен быть повержен. 2. Риккерт снимает визор и кладёт в нагрудный карман. — Если эта штука за нашей спиной взорвётся или начнёт зомбировать солдат, вы будете нести личную ответственность, профессор! — брызжет ядом за его спиной барон Зеббендорф. — У вас было три месяца! И что вам удалось узнать? Риккерт даже не пытается объяснять; с бароном вообще лучше не спорить, особенно после конфуза на планете Зарксис, где местные разумные морские актинии «взяли за мозги» целую дивизию. Три месяца назад материк Б на планете НОР-15 был захвачен; местные оказали значительное сопротивление лишь при штурме здания, условно названного Часовней. В ней и нашли Шар. Сколько бы Риккерт не расспрашивал аборигенов, что это такое, они лишь несли религиозную чушь и что в Шар нельзя залезать — «пламя истины сжигает до тла». — Мы ждём, профессор! — не унимается барон, словно терране тут не ради добычи кайлерита. На кой чёрт ему вообще Шар? Мало ли странных образований находят на планетах земного типа? Надо лезть в каждое? — Ну, во имя науки, — нервно хихикает Риккерт, делая шаг вперёд, в Шар. Счётчик засекает лишь пять минут и двадцать секунд, но выбирается наружу Риккерт постаревшим лет на десять. Барон спрашивает, что случилось, но Риккерт лишь хохочет. Нет секрета в том, что галактическая империя терран в масштабе Вселенной — не более чем разбушевавшаяся плесень, состоящая из чванливых обезьян. Но оказывается, сыр с плесенью любят не только обезьяны… Некоторые вещи, и правда, лучше не знать. 3. — Мы болеем, — говорит навахо. Он смотрит нечитаемо, словно сквозь предметы. Лицо какое-то пыльное. Энни вздыхает: каждое слово приходится выуживать, словно оно денег стоит. — Я знаю. Послушайте, мы затем и приехали. Взять пробы грунта, провести анализы… — Их проводили, — говорит навахо. — Что вы хотите услышать? — Хоть что-то! Кто «они»? Остались ли данные? Навахо покачивается, щурит глаза. Его рубашка тоже пропитана пылью. — Давным-давно змей оскорбил орла. Орёл заманил его в холодный источник и выклевал глаза, а потом сбросил в скалы. Змей истёк кровью и ядом, а потом орёл скинул на него камень. Не стоило людям ворошить могилу змея. Брать ту кровь. У неё тонкие брызги. Энни записывает на диктофон, но батарейка упорно садится. Не взорвался бы телефон на таком солнцепёке… — Рудник там, — говорит навахо. Энни поправляет шляпу и идёт к машине. Старик совершенно выжил из ума! Словно не ради его народа тут все стараются. Навахо усмехается и напевает себе под нос. От жары всё вокруг дрожит. — Предыдущая группа проводила исследования, — слышит Энни, когда садится в машину, и ей становится не по себе, потому что шофёр, туповатый местный метис, двух слов сказать внятно не мог, а тут заговорил совершенно чужим голосом. — Рудник был урановый. Племена болеют вдоль всего пояса Гранта. Частицы урана проникают в почву и в пыль, пыль — в лёгкие, иммунные клетки впитывают её и разносят по организму. Страдают сосуды и сердце, возникает диабет, боли… — Кто вы такой? — Я? Змей. Энни смотрит в зеркало, где отражается лицо парнишки, и глаз на нём и правда нет. — Ты не бойся. Мы здесь все уже умерли, а тебе не нужно. Пылью не дыши и воду не пей, пока не уедешь. — Но расследование... — Нет смысла, — улыбается Змей, и зубы у него длинные, белые. — Мы сравняем счёт по своим законам. Отравленная старая кровь питает не менее старую ненависть, и Энни не издает ни звука больше, пока не вываливается из машины у заправки на краю резервации и не бежит в засранный и ржавый соотир просто коснуться чего-то цивилизованного и понятного. Такого как сломаный кран или дверная ручка. Уезжающая машина растворяется в жарком мареве. На диктофоне пусто, но с какой-то диковатой ухмылкой Энни идёт в магазинчик, покупает поесть. В зеркале у кассы она видит, что её зубы стали длиннее, и, подумав, покупает очки. Пыль въедается здесь в каждую клеточку тела. Пыль несёт гибель — дальше, дальше. Энни чувствует, что может дать гибели крылья: её дед погиб в руднике, а мать была из навахо. «Для них мы все здесь уже умерли», — думает она, и смотрит сквозь продавца. Исследования не дадут толку, а вот в пыли — старый закон, старая ненависть, старая сила. Энни не может не дышать пылью; та уже внутри. Выйдя наружу, Энни закуривает и отпивает из своей донельзя городской экологичной бутылки дешёвый дрянной виски. Потом снова улыбается: всё так. Грядёт буря — и песчинки начинают собираться. 4. Обычай был древним, как и земля: каждый раз, когда у людей менялся царь, он выходил на охоту — и убивал белого оленя. Каждый раз, как у царя рождался первенец, он приносил его в лес. Отец Виеса поступил именно так. Золочёные рога на его короне сияли тем особенным светом, что испускают магические вещи — и ей было уготовано лечь в тайное место, где хранились все предыдущие, ведь каждый из царей получал право лишь после охоты. Когда отец умер, Виес не пожелал начать свою: все государства рядом давно избавились от такой дикости. Он надел отцовскую корону — а своего первенца отправил за море, учиться премудростям… Были засухи. Были болезни. Лес чах и тлел, а люди не могли выходить скотину; но Виес надеялся, что справится без той старой, непонятной магии, что пропитала лес и замок. Он построил себе новое жилище. Как-то раз, возвращаясь с прогулки, он увидел в лесу оленя. Золочёные рога блистали и переливались среди ветвей; Виес пошел за ним, но олень скрылся в чаще. Лес переводили на корабли, землю распахивали. Вернулся первый сын, и взял дело в свои руки; Виес нарадоваться не мог, да только на первый же год мор и засуха уничтожили все его начинания. — Ты не обязан приносить жертву, — смеялся над ним белый олень во снах. — Но тогда и я не обязан защищать тебя. За десять лет в долине остались зола и пепел. Когда второй сын Виеса, Рогна, вернулся из леса, его лоб украшали золочёные рога на обруче — а руки были в крови. Рогна знал, каких жертв хотят боги: он посадил кости старшего брата в дубовой роще, а кости своего первенца — у старой пещеры. Но боги злопамятны — и венец Рогны стал последним: в тот год с моря пришли варвары, и в долине больше никто не селился после их набега. 5. — Самки быстрее самцов, — говорит Рийяд. — Если дромедар разогнался, ты его не остановишь. Просто держишься, пока он сам не встанет. Бежит он только по прямой. Тебе ясно? — Я хочу домой, — тихо шепчет Омани. Он знает, что получит по лицу, но ничего не может с собой поделать. Дома его тоже не ждут; он тонкий, лёгкий, умеет обращаться с верблюдами, но к сожалению слишком много ест для семьи, в которой уже есть пять сыновей и две дочери. Деньги им всем нужнее. Хозяину Рийяда же нужен жокей. Омани сопротивляется, но не очень долго. На первую тренировку он выходит с большим синяком под глазом, и почти сразу замечает, что у худой злобной самки по имени Лал, которую ему предлагают, ссадины не менее яркие. Лал кусается, плюётся и так ревёт, словно джинны решили испугать самого Пророка и, вселившись в эту верблюдицу, устроили соревнование на наиболее дикие звуки. Омани решает, что будет ездить только на Лал. Он падает десять, двадцать, тридцать раз. Она падает тоже. Но они привыкают друг к другу. Легче ненавидеть весь мир вместе? правда? Омани не очень-то рад, что внутри столько гнева, и каждый вечер просит ангелов забрать немного, но те кажется наоборот скидывают ему чужие излишки. Когда наступает день, Омани ведёт себя идеально. Гонки на верблюдах пришли в этот край не так давно: всё потому, что машин стало слишком много, а одногорбых верблюдов слишком мало, и их стали сохранять, устраивая бега. Раньше делать это рисковали только отчаянные головы где-то в пустыне… Собираются люди, делают ставки. Из соперников Омани по крайней мере двое — были похищены, и один — тоже продан. Омани хотел бы пожалеть их, но свою спину ему жаль больше. Он знает все правила, и Лал их знает. Разогнавшись, верблюды бегут только по прямой, и не могут быстро затормозить, сносят на своем пути заграждения, трибуны… в шеи у них вживляют какую-то штуковину, «щип» или «чип», который, как маленький джинн, следит за тем, кто прибежал к финишу первым. Лал с удовольствием плюёт в журналиста. Тому плевать, что всем жокеям не больше пятнадцати: никто пока не запретил это, а деньги вокруг бегов всегда вертятся немалые. Сердце стучит. Копыта стучат тоже. Они с Лал делали всё это много раз, им не привыкать… Финишная черта пересечена; «щип» наверняка видел, чья победа. Трещат доски. Кричат люди. Омани летит на песок, и плечо хрустит и болит, но это ничего. — Я пытался остановить её! — размазывает он кровь и песок по лицу через несколько минут. Ему все верят. Его не трогают. Господин Рийяд, чей череп пробит куском доски от ограждения, не поверил бы — но его уже не спросить. 6. Раджа Юм-Капур смотрел в окно, увитое чёрным плющем, и шептал молитву. Жертв не хватало. Дэва Чёрая Мать сражалась с асуром, в чьих руках сверкали мечи, напитанные пламенем, и зарево вставало над горами и разрушенными храмами. Раджа Юм-Капур создал Дэви из десяти своих жён; их тела слились в нечестивом ритуале. Вдова энси Аша, Яруджа, создала асура из десяти сыновей Аша, рождённых от наложниц. Их воинское искусство умножилось, их плоть и мышцы создали колосса. Десять, десять, десять. Нечестивое число, нечестивая схватка, нечестивая вражда. Может быть им с Яруджей стоило бы думать не о войне, но каждый из них дал священный зарок своим богам, и боги пролили на землю свою благодать. Дэвы и асуры. Асуры и дэвы. Чёрная женщина пытается перерезать глотку сияющему мужчине, но их ноги давят дома и пастбища, сокрушают жизнь. Раджа Юм-Капур дал зарок следовать только правде, но в какой из книг она содержится? Боги переменчивы, жертвы принесены, но одной не хватало всё равно: самая младшая жена заболела и умерла перед тем, как попасть жрецам в руки. Что ж, правда в том, что созданные колоссы равны по силе и могут сражаться дни и годы — даже после того, как вытопчут всё живое. Раджа Юм-Капур берёт нож и проводит им по своему горлу, от уха до уха. Лишение своего тела жизни — не-правда, чёрное колдовство. Зарок нарушен. Чёрная женщина может перестать сражаться; проигравшие подчинятся, но их дети будут жить, и возможно, отвоюют свою землю обратно. Её сила тоньше, чем одни лишь мечи; её кровь впитывается в почву, её ярость отравляет воздух. На самом деле, любой выбор привёл бы к этому. 7. Чародеи Пандига хорошо разбираются в том, что может убивать. В колдовстве, и в оружии, и в ядах, а в интригах тем более. Никто не способен их переиграть, так считают во всех королевствах к югу и к северу, потому что к востоку и западу ничего нет, кроме пустынь и болот. Зирра — всего лишь пятая по старшинству наложница второго круга, в который в основном входят иностранки. Её мало кто замечает, пока треть, вторая и первая не погибают при загадочных обстоятельствах. Их находят в своих покоях, с кожей бледной, как змеиное брюхо, и глазами цвета облепихи. Ни один знаток ядов, ни один знаток чар не находит ничего подозрительного… Зирру тоже находят — полумёртвую, едва дышащую, и белки её глаз отливают несовершенно-жёлным. Она ничего не может сказать, только шепчет «белый ассасин». Он являлся ей во сне, он пришёл забрать её, но его спугнула Луна. За полгода умирает ещё пять наложниц, и Зирра, вновь обретшая свою красоту, входит в первый круг. Чародеи Пандига хорошо разбираются в ядах, но недостаточно. Зирра выросла не там, где её купили: на болотах востока растут странные цветы. Если поставить их на окно, если в тот же день отведать определённое блюдо, если вдохнуть аромат жжёного лотоса… заинтересованные духи явятся, чтобы задать вопросы, и за неверный ответ лишат дерзновенных жизни. Лишь та, кто знает ответы сердцем, и та, кого благословила луна, может избежать их гнева. Зирра когда-то уже прошла это испытание: она — одна из последних жриц Болотной Маары, и имеет право проводить испытания. Кандидаток не обязательно готовить; строго говоря, они должны быть достойны вне зависимости от обучения. Наложницы Пандангского царя таковыми не являются, как и сам царь: Зирра помнит, как он жёг болота, и как она бежала сквозь огонь и страх, пока не попалась работорговцам. Убивать этого мерзавца она не будет, нет. Она поступит иначе. Через десять лет Пандиг внезапно стал возводить святилища Маары и затапливать земли, превращая их в болота. Правящая королева-мать Зирридания Сияющая была довольна: её глупый муж умер сам, пожранный Её слугами на неудачной охоте. Тем лучше весь Пандиг будет знать, что даже пришедшее на склоне лет благочестие не извиняет годы богохульства и варварства. 8. Как и все в детстве, Джамиль смотрел «Парк Юрского Периода» — и был уверен, что никакая кровь не может сохраниться достаточно хорошо, чтобы из неё можно было клонировать какое-нибудь древнее существо. «Парк Хайборийской Эры», в котором он уже три года работал лаборантом, до сих пор казался ему коллективной галлюцинацией. История человечества оказалась куда длиннее, чем считалось до «хайборийского прорыва», науке пришлось признать и изучить всяких лемурийцев, атлантов, людей-нагов и прочих представителей гибридной антропофауны, чьи представители разгуливали теперь по террасам Нибиру-Сити. Основатель Фонда Хайбории отличался весьма специфическим чувством юмора… и любовью к фантастике ХХ века. В целом, Джамилю даже нравилось здесь: он работал по специальности, платили неплохо, а то, что запрещалось заводить романы с древними чародейками-полупаучихами, не огорчало. Единственное, что вызывало дискомфорт — в центре лаборатории, застывший в огромной глыбе смолы-янтаря, не засыпая и сутками напролёт излучая насыщенно недоброжелательное внимание, маленькими и злобными глазками таращился на всех снующих мимо учёных древний вампир Экроз: доставать его из камня полностью никто не собирался, равно как и кормить. 9. Джали встаёт каждый день засветло, прибирает в хлеву, толчёт зерно, кормит скот, приносит воду, готовит лепёшки, спрашивает Хати, как его здоровье, даёт ему лекарство, отправляет сына пасти коз, потом прибирается снова, и либо занимается посадками, либо садится ткать. Ткать ей нравится больше; окно пристройки выходит на сторону, где нет скал, и нет реки, но виден горизонт пустыни. Есть ли там что-то или кто-то? Жрецы говорят, что там ничего нет, кроме яростного бога, чье дыхание сжигает всё живое, но Джали не хочется в это верить. Не хочется верить, что она живет в лучшем из миров, потому что в нём больше ничего нет для неё. Будут сменяться годы, и в них будут плошки, и лепешки, и козы, и Хати, которого совсем скрючит, и сын, который вырастет и уйдет на заработки, как и два первых, и ткань, которой никогда не бывает мало. А потом Джали совсем состарится и умрёт. Она уже потеряла красоту, да и со здоровьем так себе. Каждый день она смотрит и смотрит на пустыню, и бог ярости и жара нашёптывает ей попробовать. Что? Она сама и не знает толком. Ей кажется, что маленький мирок, ограниченный плетёным заборчкиком, грядками и расстоянием до козьего пастбища, и вовсе развалится, если она уйдёт, но душа у неё болит, а жрец, который слушает в храме таких, как она, только отмахнулся. Когда приходит сезон паводков, Джали уходит в пустыню вместе с караваном; решение приходит само, спонтанно, но словно принятое давным-давно. Джали нечего собирать и незачем прощаться: сын уже взрослый, а Хати может еще найти жену помоложе. У Волы две дочки, и лучше одна будет пасти коз для Хати и родит несколько детей, чем её продадут солдатам. Может быть, она потом тоже уйдет за горизонт. Джали всё равно. Джали — хорошая носильщица и знает несколько слов на чужом языке, умеет готовить. Караванщику этого достаточно; пользы от такой крепкой старухи больше, чем она съест, выпьет и займет места. Когда верблюд поднимается на ноги и уносит Джали от посёлка, она плачет. Ей кажется, что ей снова шестнадцать вёсен, а всё, что было между — дурной сон. Она смотрит на свои постаревшие руки и тихо стонет. В них ещё есть сила. Не всё достаётся одной красотой… Джали вспоминает, что умела петь, только на пятом большом привале. 10. Кандха пишет белым мелом по стене пещеры Кандха избавилась от одежды от краски от неудобной обуви вокруг только кости только шкуры и странные травы — всё это воняет всё это дико и пугает но на самом деле восхитительно она больше не мёрзнет она больше не боится по-настоящему она пишет мелом но это не буквы и не слова она кричит и поёт но это песни без известных нот — они полны рычания и стонов и плача и совершенно нутряных звуков это сейд это женская магия в которой нет ни единого записанного слова никакой схемы никакой традиции никакого «так нужно» Кандха пишет мелом и обводит кровью она пришла из мира слов и смыслов — но их всегда было мало, они очерчивали лишь пятно света в безграничной тьме вселенная состоит из тёмной материи — это то, что Кандха помнит но ей плевать на это они разлучили её с любимыми со своим племенем со своим диким сердцем со своим рогатым богом со своей весёлой сестрой она кричит и рычит и плачет и обводит письмена кровью они не на человеческом языке — это не символы которые читает разум она танцует и рвёт свою кожу ногтями она давит ногами кости и плоть которые пахнут дурно она возвращается к старым законам которые позволяют ей быть собой в мире сошедших с ума обезьян возомнивших себя умными но они вернулись к тому чтобы быть обезьянами — к времени беззакония Кандха помнит другое — помнит сердцем помнит кровью помнит той своей частью что ещё никогда не жила толком время когда возвышался дух возвышалась честь возвышалась сплочённость время когда они были вместе и рогатый бог любил её а весёлая сестра смеялась и пела время когда они могли быть счастливы Кандха кричит и плачет и хохочет, и рвёт зубами свежее мясо, и завершает алую клятву она уничтожит тех кто пытался уничтожить её дух пусть они сидят в своих уютных каменных коробках пусть они смотрят в сияющие экраны пусть они дальше пытаются не-быть она сможет обрушить на них ужас Жизни она — кровь она — холод она — огонь и смерть она — жизнь и соитие она — страх и удовльствие они боятся они уже убежали но она будет догонять их в любом уголке куда они подумают спрятаться — и заглянет в глаза это сейд это женская магия это дождь затекающий внутрь по самому хребту Кандха смеётся ведь у неё исчезает даже прежнее имя ничего, что можно записать словами — это так прекрасно она наконец действует так, как хотела все эти годы — и для неё открывается старый путь мир людей слишком труслив — и потому последние следы её полны крови — а потом над городом восходит звезда. окрашивающая небо алым — и в ней нет жалости потому что жалость унижает, но нельзя унизить тех у кого нет чести