The Atlas Six (Шестёрка Атласа)

И вот пятеро стояли там, где когда-то было шестеро. "Я не буду этого делать", - сказал Нико де Варона, нарушая молчание. "Только если у меня будут какие-то гарантии на будущее". Первой ответила Париса Камали. "Гарантии чего?" "Я хочу вернуть Родс. И мне нужно твое слово, что ты поможешь мне найти ее". Выражение лица Нико было решительным и мрачным, голос - ровным и непоколебимым. "Я отказываюсь быть частью этого Общества, если не буду знать, что у меня есть твоя поддержка". Далтон решил не говорить о том, что нет никакого отказа, потому что это не казалось уместным. Вместо этого он сидел тихо, ожидая, что будет дальше. "Я с Нико." Это была Рейна Мори. "Как и я." Голос Каллума Новы был ровным и уверенным. Предположительно, он обладал достаточным умом, чтобы понять, что для него будет достаточно только одного ответа. "Ты?" Нико спросил Тристана Кейна, который не поднимал глаз от своих рук. "Конечно". Его голос был тонким от насмешки. "Конечно". "Остаешься ты", - заметила Рейна, повернувшись к Парисе, которая смотрела на нее с раздражением. "Неужели я буду настолько глупа, что откажусь?" "Не надо", - вклинился Нико, прежде чем кто-либо успел ответить. "Это не драка. Это не угроза, это факт. Либо вы со мной, либо нет". Либо они с ним, либо он не с ними, молча понял Далтон. Но ведь в этом и заключался смысл привязки, не так ли? Они не зря страдали весь этот год. "Хорошо", - сказала Париса. "Если Родс можно найти..." "Она будет найдена", - грубо сказал Нико. "В этом суть". "Отлично." Париса обвела взглядом комнату, пятерых кандидатов, присутствующих рядом с отсутствующими, которых никто не мог игнорировать. Она осмелилась возразить им, но когда, как и было предсказано, они не возразили, она сказала: "Даем тебе слово, Варона". И вот там, где раньше было шестеро, теперь, безвозвратно, остался один. Когда экосистема умирает, природа создает новую. Простые правила для простой концепции, в чем Общество само убедилось. Оно существовало на пепелище своих прежних сущностей, на костях брошенных или уничтоженных вещей. Это был секрет, погребенный в лабиринте, внутри лабиринта. Чтобы добраться до него, достаточно было найти опухоль, которая коварно росла внутри него самого. Общество строилось на самом себе, все выше и выше, как Вавилон, стремящийся к небу. Изобретения, прогресс, строительство все это не имело иного выхода, кроме как продолжаться; нечто, приведенное в движение, не может остановиться по собственной воле. Проблема знания, идиосинкразия его особой зависимости, заключалась в том, что оно не было таким же, как другие виды порока. Поскольку знание не было химическим, не было физическим, гормональным или легкодоступным, человек, вкусивший всезнания, никогда не сможет удовлетвориться содержанием голой реальности без него. Жизнь и смерть, предписанные когда-то, не имели бы никакого веса, и даже обычные соблазны излишеств были бы неприятны на вкус. Жизнь, которую они могли бы прожить, казалась бы им лишь плохо пригнанной, плохо надетой. Когда-нибудь, возможно, совсем скоро, они смогут создавать целые миры; не только достигать, но и становиться подобными богам. Далтон Эллери стоял перед пятью посвященными Александрийского общества и смотрел, как они приносят свои обеты, вступая в брак с неизбежностью перемен и неизменных изменений. Отныне все будет только сложнее. Барьеры рухнут, мир, принадлежащий тем, кто не заслужил войти в него через двери Общества, перестанет существовать, и единственными стенами, способными удержать этих пятерых, останутся те, которые они сумели построить сами. Чего они еще не понимали, - молча подумал Далтон, - так это безопасности клетки, безопасности сдерживания. Даже лабораторная крыса, получив задание, способна испытывать удовлетворение; от предписанной морали - довольство; от выполнения цели - открытие причины. Бесконечный выбор, напротив, оставит крысу лишь гоняться по кругу, не имея возможности отдохнуть или получить удовлетворение. На мгновение Далтону пришло в голову, как росток чего-то полузабытого, что, возможно, ему следует сказать что-то в этом роде. Возможно, он должен предупредить их, что доступ, который они вскоре получат, будет слишком велик, чтобы допустить любую слабость, и слишком мал, чтобы учесть уже существующие сильные стороны. Он подумал: Вы вступаете в цикл своего собственного разрушения, в колесо своей собственной судьбы, которая будет подниматься и падать, и вы тоже. Ты будешь разрушаться и воскресать в иной форме, а от тебя самого останутся обломки. Рим падает, хотел он сказать. Все рушится. И ты тоже. Скоро. Но прежде чем Далтон смог заставить себя заговорить, он поднял взгляд на зеркальную поверхность стекла читального зала и увидел за ним лицо Атласа Блейкли, который был причиной его существования в любой форме. Ему, наркоману, нужны были стены, и Атлас дал ему их в виде цели. Именно Атлас пообещал ему, что будет конец, завершение голода, завершение цикла. Он снял с Далтона цепи неуязвимости и дал ему то, в чем он больше всего нуждался; то, что другие не могли найти самостоятельно: ответ. Существует ли такая вещь, как слишком много власти? В стекле за глазами Далтона промелькнул маленький маниакальный огонек; проблеск того, кем он когда-то был. Прошлые жизни, не соответствующие действительности. Но этот ответ Далтон Эллери знал, как скоро узнают и посвященные, потому что это был единственный ответ, даже если он был худшим, наименее утешительным, самым безграничным: Да. Но, как скажет вам сам мир, то, что пришло в движение, не остановится.