Капли на воде

Война — дело пустое и абсурдное, но и в ней можно найти свои достоинства. Для сильных мира сего это способ разрешения конфликтных ситуаций, корректировки границ государств, смены политической карты мира. А еще на войне можно заработать — некоторые сколачивают на этом целые капиталы. С другой стороны же, война обнажает истинную натуру людей, потому что нет на свете существа бесчеловечней, чем человек. Какаши — солдат, а солдаты не должны задумываться о таком. Солдаты должны выполнять приказы, поэтому плохих солдат не бывает. Бывают те, кто приказы не выполняют, и тогда трибунал уже сам решает, предатели они или трусы. Какаши хорошо знает это, ведь все же не зря он приложил столько усилий, чтобы построить свою карьеру на костях и крови, несмотря на прошлое отца. На данный момент у него под командованием было полсотни человек из пяти отделений. Их перекинули сюда с передовой линии фронта, чтобы нанести удар с тыла — они подавляли очаги восстаний местного населения, карали и уничтожали. Они направлялись на запад, где им нужно было встретиться с другим взводом, двигавшимся на встречу с юго-запада, после чего передать информацию в штаб и ждать следующих указаний. По плану это должно занять у них не больше недели — по крайней мере, это были желательные временные рамки, поставленные перед Какаши высшим командованием. Кто-то говорил, что кампания скоро подойдет к концу, но война длилась уже второй год, и Какаши привык не полагаться на слухи. Это не первая его война — впервые он попал на нее, когда ему только исполнилось восемнадцать, юнцом, мечтающим о подвигах и славе. Он забыл о них после первого же сражения, когда их бросили на передовую, и выжили лишь единицы. С тех пор прошло почти десять лет, и Какаши с уверенностью мог сказать, что это довольно большой срок для игры со смертью. Они прошли четверть пути, прежде чем им, несмотря на их планы, пришлось разбить лагерь неподалеку от проселковой дороги ввиду погодных условий — сапоги и лошади тонули в грязи, в которую превращались местные дороги под напором августовских ливней, а тяжелая амуниция только замедляла их взвод. Рядовые хоть и не нарушали дисциплину, но начинали выражать недовольство. Сержанты же молчали, но Какаши знал, что они также считали их продвижение абсолютно непродуктивным. Какаши оставалось лишь надеяться, что в ближайшие дни дожди все же утихнут, и они смогут добраться до обозначенной точки в срок. Он ненавидел опаздывать.

***

Дождь не прекращался уже второй день. Солдатам, в целом, было все равно — они отдыхали и чувствовали себя вольготно — по лагерю вечерами у костра разносились пьяные песни, не боясь быть обнаруженными врагами, да и запасы алкоголя уменьшались в гораздо больших размерах, чем недели до этого. Какаши рычал, если поведение подчиненных уж слишком выходило за рамки дозволенного — все же управлять стаей альф одними словами было невозможно. Подчинение — это именно то, на чем держалась испокон веков армия с момента ее создания. Это строгая иерархия, которую нельзя было нарушать, подобной той, что создала природа, поделив людей на альф и омег. На второй день их стоянки случилось происшествие. Вечером двое часовых притащили с собой оборванца со шрамом через все лицо. Характерный оттенок кожи выдавал в нем местного, и на вид ему было не больше шестнадцати, хотя глаза были как у старика. У всех, кто видел войну, был такой взгляд. Какаши узнал об этом еще до того, как ему успели доложить — слух неприятно резал жалобный скулеж на весь лагерь. Так скулят только омеги. Ему пришлось выйти из своей палатки, потому что среди его взвода омег уж точно не было. — Что происходит? — хмуро спросил он, подойдя к месту скопления неподалеку от тусклого костра под тентом. Солдаты, заслышав его, подобрались и чуть расступились. Генма, один из сержантов, держал за щеки тонкокостного парня, которого за руки скрутили двое рядовых из его отряда. — Да вот, капитан, часовые подарочек принесли, — ответил Генма. — Видать, из той деревни, что мы прошли три дня назад. — И нахера вы его сюда притащили? — Какаши обвел их взглядом, непроизвольно стискивая челюсти, будто они не знали, что пленных они не брали. — Виноваты, капитан, — опустил один из рядовых взгляд, видя его раздражение, и другой последовал его примеру. — Как нахера, капитан? — Генма, в отличие от часовых, поддерживал с Какаши зрительный контакт. — Мы все уже тут жопы отморозили, неплохо было бы и отдохнуть. Он сильнее сжал щеки связанного парнишки. Тот едва слышно проскулил и попробовал дернуться, но естественно у него ничего не вышло. Какаши сделал тяжелый вздох — это точно была сука. Его нос, несмотря на недавний прошедший дождь и сырость леса щекотал запах омеги, от которого приподнимались волоски на загривке и повышалось слюноотделение. Он непроизвольно сглотнул, как это делали остальные обступившие их кругом солдаты, незанятые готовкой ужина и разведением костра. Омега же как будто съежился в размерах, метая испуганный взгляд между обступившими его альфами. Судя по его выражению лица, вряд ли он вообще понимал, о чем они говорили, но их намерения понял верно. — Ну, так что скажете, капитан? — обратился снова к Какаши Генма, отпустив лицо омеги. Он выпрямился, а затем достал револьвер из кобуры, наставив его на лоб парнишки. Тот обмер под дулом и кажется, даже перестал дышать, услышав звук затвора. — Или прикажете убить? Этот поступок был бы намного гуманнее, но Какаши раздражало, что сержант играется с ним на глазах рядовых. Ставит его перед выбором, словно вариантов было всего два. Какаши играть по его правилам не собирался. Каждый из стоящих здесь сделал свои ставки и с нетерпением ждал его ответа. — Расслабьтесь, капитан, это всего лишь омега, — попытался исправить ситуацию другой сержант, Райдо, который зубоскалил меньше, чем Генма. А потом жестом приказал солдатам отпустить омегу. — Генма, убери оружие. Тот, кинув на него, а затем на Какаши взгляд, помедлил, но все же опустил револьвер. Омега едва заметно выдохнул, сглатывая, и посмотрел на Какаши. Он выглядел жалко, беззащитно, и это вызывало у Какаши неясное чувство раздражения, которое отчего-то побуждало его действовать. Негласным правилом всегда было то, что лучшая часть добычи достается главному по праву старшего и сильного. Так, например, у волков лучшие куски мяса достаются вожаку и тем членам стаи, которые занимают в ней более высокое положения. Их отряды немногим отличались сейчас от волков, потому что на войне правил не было, только приказы — и ты либо выживаешь, либо ты мертв. Какаши оглядел омегу сверху вниз, потом окинул взглядом подчиненных и, прежде чем развернуться и уйти, бросил сухой приказ привести пленника в его палатку. Первым делом Какаши попытался разговорить парнишку — тот мог что-то знать, мало ли, может, он был вражеским шпионом из отряда сопротивления, который они разбили пару дней назад. Но тот на его вопросы только мотал головой или что-то мямлил. Побои или пытки Какаши даже не рассматривал — насколько он понял, омега просто не владел их языком, а толку от такого пленника было никакого, и как его не бей, он не заговорит, просто потому что не может. Сам Какаши на его языке не говорил, а переводчиков у них больше не было — двоих они как раз потеряли. Какаши раздраженно выдохнул, потому что у него совсем не было желания возиться с этим омегой. И вообще, мало ли, сидит здесь, прикинулся белой невинной овечкой, которая ни «бе», ни «ме», а сам устроит ночью диверсию. Но, все же, не туда овечка заплутала — скоро только одни рожки да ножки останутся. Результатом получасового допроса было только то, что омега назвал свое имя. Ирука — Какаши не был уверен, что это было именно его имя, но решил звать его про себя так. Возможно, Ирука пытался сбежать на север, который меньше всего пострадал от войны. Эти земли были уже погублены, и жизни на них больше не было. Какаши лишь отчасти приложил к этому руку — это до него здесь уже постарались. После допроса Какаши выглянул из палатки и приказал сделать обход еще раз, проверить на наличие хвоста и приставить к лагерю еще часовых. Все это время омега напряженно наблюдал за каждым его движением, выглядя так, словно его заперли в одной клетке с волком. Какаши не торопился, тоже в свою очередь наблюдая за ним. На ужин была скудная похлебка и пара кусков хлеба, но омега смотрел на его тарелку так, словно не ел несколько дней. Видимо, так оно и было, учитывая, что его деревня, скорее всего, была разрушена. Какаши выпил половину порции под его взглядом и решил его немного накормить, поставив перед ним на землю миску с остатками. Ирука быстро выхлебал ее, несмотря на то, что она была горячая. Предложенную ополовиненную кружку воды он тоже осушил мигом, видимо, долго мучаемый жаждой. Какаши разглядывал его, насколько это было возможно при скудном освещении от свечи. Вблизи омега казался еще более юным. У него были неровные, лохматые темно-каштановые волосы до лопаток и правильные черты лица. Он был исхудавшим, в рваной одежде, а под его глазами залегли круги. На его щеке уже наливался синяк — Какаши слышал возмущенные плевки солдат, которых омега укусил, пытаясь вырваться. Сейчас он казался смирным, но смотрел выжидающе. Какаши подошел к своему спальнику и откинул верхний край, указывая на него рукой. Ирука метнул на спальник взгляд, а потом снова уставился на Какаши. Выждав пару секунд, Какаши прошел к нему и, схватив за запястье, дотащил упирающегося омегу до своей импровизированной постели, бросив на нее. Ирука проскулил и отполз назад, пока Какаши раздевался. После он схватил сопротивляющегося омегу за щиколотку и подтянул к себе, а когда тот укусил его — ударил его по лицу. Дрянь прокусила его ладонь до крови, что только сильнее разозлило Какаши. От его удара голова омеги мотнулась как кукольная, он как-то разом обмяк, больше не сопротивляясь, и только всхлипывал. — Не на-до, по-жа-луй-ста, — различил Какаши среди его скулежа, и это отчего-то раззадорило его. — А, так ты все-таки умеешь говорить? Может, что-то еще скажешь? — Какаши схватил его за шею, тряхнув, разглядывая его грязное, испуганное лицо со слезящимися глазами. Но Ирука замотал головой и повторил те же слова. Какаши фыркнул и стянул с него грязные штаны и рубаху, чтобы получить доступ к телу — он зашарил по его груди, животу и бедрам, и кожа под его пальцами была непривычно мягкая. Какаши снова сглотнул, коротко облизав губы, хоть он и не был изголодавшимся по чужому теплу, потому что всегда мог получить, что хотел. Тех, кто сопротивлялся, он брал насильно, другие же сами ложились под него под страхом смерти или из желания защитить своих близких. Ирука же почти уже не сопротивлялся, только скулил что-то на своем и повторял одну и ту же фразу — «пожалуйста, не надо» — видимо, это единственные три слова, которые он знал на их языке. Он плакал, пытаясь перехватить его руки, которыми Какаши шарил по его телу, но не мог остановить его. Омеги всегда плачут, будто бы это какая-то трагедия, хотя это их гребанная природа. Какаши насильно развел его ноги, нашаривая рукой промежность, и чуть сплюнул себе на ладонь, смазывая, прежде чем пристроиться. Возбуждение уже охватило его, и, может быть, даже хорошо, что ему подвернулась эта сучка — все же немного сбросить напряжение действительно не помешало бы. Шея омеги была в хаотичных укусах разной давности, старые едва заметно желтели, более свежие отливали багрово-лиловым, и оставил их явно не один альфа. Совершенно обычная картина для их времени. И тем более Какаши непонятно было, почему омега скулил, наверное, чуть ли не на весь лагерь, и зажимался так, словно у него это было в первый раз. Когда Какаши толкнулся чуть более резко, Ирука вскрикнул, рыдая, и уперся руками в его грудь, пытаясь оттолкнуть. Тогда Какаши перехватил его запястья и улегся на него сверху, накрывая собой и прижимая его худое тело к спальнику. Придавленный его весом, Ирака едва ли мог дышать, не то, что бы сопротивляться. Какаши удовлетворенно рыкнул, приноровившись и заелозив на нем сверху. Спустя какое-то время входить стало легче, хотя тело под ним было все такое же напряженное. Какаши отпустил чужие руки и задвигался, вдыхая осевший в носоглотке приятный запах омеги, который сейчас был насквозь пропитан страхом и болью, заставлявший все затягиваться в его паху тугим узлом. Ирука лежал, отвернув голову в сторону, и издавал только полузадушенные всхлипы, но Какаши не обращал на это внимания. Он сосредоточился на собственном удовольствии, и ему точно нравилось ощущение чужого горячего тела под ним, в котором еще билась, словно пойманная в силки птица, жизнь. Кончив, Какаши вышел прежде, чем образуется узел. Потом скатился со всхлипывающего омеги и лег набок — все же, места на двоих было не так много. По телу от головы до пальцев ног разливалась приятная истома, расслабляя его вечно напряженные мышцы. Полежав так еще немного, ему надоел плач и скулеж, и он накрыл ладонью рот омеги, стискивая его щеки, словно намордником. Ирука всхлипнул в последний раз и продолжил беззвучно давиться слезами под его ладонью, даже не попытавшись освободиться. Когда он затих и только подрагивал, Какаши убрал руку и заставил его тоже лечь набок, прижимаясь к нему со спины. По-хорошему, надо было бы посадить омегу под замок и охрану, если он действительно был у них в плену. Но он не представлял уже никакой ценности, как информатор, да и выглядел он, опять же, более чем жалко и не внушал опасности. Прежде чем заснуть, Какаши задул свечу и укрыл их обоих одеялом. Все же, ночи в августе были холодные.

***

Проснулся Какаши рано, по въевшимуся в мозг режиму. Пробуждение всегда происходило по одному и тому же сценарию — он словно выныривал в одно мгновение из-под толщи, а тело уже было в боевой готовности. Судя по еле слышным стучащим каплям снаружи, дождь постепенно утихал, и день обещал быть сухим. Поутру остывшую за ночь палатку пробирал мороз, но впервые за эти дни Какаши спалось теплее, чем обычно. Омеги под его боком, однако, не было. Какаши, чуть приоткрыв глаз, наблюдал, как тот неподалеку шарит по его карманам, видимо, пытаясь найти оружие. Он то и дело нервно оглядывался, и Какаши делал вид, что спит — его грудная клетка опускалась в том же мерном ритме, а расслабленное на вид тело не меняло положения. Копошение, наконец, затихло, и послышались едва слышные шаги босых ног по направлению к нему. Какаши знал, что у омеги в руке и ему не надо было даже открывать для этого глаза. Револьвер слишком шумный, и даже омега понимал это. Если он хотел сделать все по-тихому и сбежать, то выстрел привлек бы лишнее внимание, тем более Какаши сомневался, что омега вообще умел обращаться с оружием. Кроме револьвера, Какаши носил на поясе небольшой кинжал, доставшийся ему от покойного отца. Шаги замерли, и несколько секунд стояла напряженная тишина, которую нарушало лишь едва слышное прерывистое дыхание и капли дождя, а для Какаши еще и стучавшая кровь в собственных висках. Он открыл наконец глаза, встретившись с Ирукой взглядом, который сидел на коленях перед его головой. Тот, явно не ожидавший такого, обмер и так и застыл с зажатым в руке кинжалом, несмело занесенным над ним. — Давай, — Какаши смотрел на Ируку, гадая, сможет ли тот опустить руку. В крови бил адреналин, а сердце бухало в груди, как заведенное, хоть он и не подавал виду. Возможно, от его деланного спокойствия у омеги дрогнул кинжал в руке, и он в панике неуклюже попытался опустить его, чтобы нанести удар в шею, но Какаши перехватил его запястье стальной хваткой. Ирука разжал пальцы, и кинжал выскользнул из них, глухо упав на спальник. Он со страхом смотрел на Какаши, распахнув свои карие глаза. Какаши же, стиснув зубы, сильнее сдавил его запястье, потянув на себя, а потом наотмашь ударил его по лицу. — Дрянь, — сплюнул он, а омега, вскрикнув, схватился за щеку и отполз в угол палатки. Какаши встал и пнул его под дых, но удар вышел не таким сильным, как если бы он был в сапогах. Какаши постоял еще немного, смотря на свернувшегося клубком скулящего омегу, а потом стал одеваться. Он тихо чертыхнулся, увидев пару пятен болезненного розоватого цвета на своем спальнике — еще и испачкал все. Сторожить его Какаши оставил Булла, неповоротливого, но устрашающего бульдога. Если тот попытается еще выкинуть какой-нибудь фокус, Булл, не моргнув, откусит ему любую конечность на выбор и не подавится. Отлив, Какаши сделал утренний обход, проверив часовых на постах. Потом скупо умылся дождевой водой и закурил, пока лагерь потихоньку просыпался. За завтраком Какаши ловил на себе взгляды — все были в курсе, как капитан провел ночь и им явно хотелось того же. Проще было бы избавиться от пленника. Слишком много возни — его нужно и кормить, и стеречь, слишком много для того, кто особой ценности не представлял. Сгодиться он мог только для одного. К тому же, единственный омега в лагере уже становился своеобразным яблоком раздора, раскалывая их отряд, и это не могло не раздражать Какаши. Решение ведь, как капитану, принимать было ему. После завтрака Какаши подозвал Генму, и они прошли к его палатке, шагая по застывшей за ночь грязи. Ирука так и лежал, забившись в угол, подальше от Булла. Когда они оба вошли в палатку, пес недовольно заворчал на Генму, привлекая к себе внимание. Какаши потрепал его, потом полез за пазуху и достал пару кусков сахара. Благополучно проглотив их, Булл завилял обрубком хвоста, облизывая Какаши ладонь. Генма огляделся, прежде чем остановить взгляд на омеге, который так и лежал, даже не подняв голову, когда они вошли. — Сдох, что ли? — спросил он, а Какаши сплюнул себе под ноги. — Если бы. Эта дрянь сначала укусила меня, а наутро хотела прирезать. Генма чуть присвистнул. — Теряете хватку, капитан. — Забирай его и проваливай, — незлобиво огрызнулся в ответ Какаши. Сержант ничего не ответил, только хмыкнул. Он прошел к омеге и схватил его за шиворот, приподнимая с земли. Омега, наконец, поднял голову, посмотрев затравленным взглядом из-под спутанных волос сначала на схватившего его сержанта, а затем на Какаши. Он вяло попытался лягнуть Генму локтем, но тот перехватил его руки и ударил по лицу, чтобы не сопротивлялся, а затем закинул на плечо. — Вечером принесешь обратно, — кинул вслед сержанту Какаши, когда тот уже был у входа палатки. Генма, обернувшись, опять хмыкнул, но отчеканил «так точно», прежде чем выйти.

***

В течение дня Какаши успел осмотреть окрестности, чтобы оценить обстановку. Он проскакал дальше по дороге, небо нависало над ним свинцовыми тучами, сквозь которые, однако пробивались слабые лучи солнца. Вернувшись в лагерь, он сходил к радистам и велел сообщить в штаб, что завтра с рассветом они выдвигаются дальше на запад. Интендант отрапортовал о состоянии продовольственных припасов и боеприпасов. Какаши отдал приказ потихоньку сворачиваться, после покрутил потрепанную карту местности, хотя уже выучил ее за это время вдоль и поперек. Солдаты были оживленнее, чем обычно, и дело было не только в алкоголе. В карты рубились не все, а те, кто были, то и дело уходили по очереди, возвращаясь обратно через полчаса или позже. Все делали вид, что не слышат приглушенные звуки рыданий из соседней палатки. Сыграв в пару партий, Какаши пообедал и ушел к себе, где провел время за чтением, пропуская между страницами пару глотков из фляги. Алкоголь согревал изнутри, заставляя голову лишь немного тяжелеть. Какаши никогда не пил столько, чтобы потом не стоять на ногах. Когда свечерело, он еще раз обошел весь лагерь по периметру, проверил готовность повозок и часовых, а после велел принести два ведра воды к его палатке. Генма, как и было приказано, вернул омегу к вечеру, после ужина. Он свалил его у входа и коротко кивнул Какаши, прежде чем развернуться и уйти. Судя по его виду, он был более, чем удовлетворен. Омега выглядел намного хуже. Он уже не рыдал, а молчал, и Какаши подумал, что тот был без сознания. Одежда на нем была потрепана и вывалена в грязи, волосы свисали колтунами, а на шее красовались еще несколько свежих укусов. Какаши пнул его носком сапога, и когда тот шевельнулся, приподнимаясь на руках, присел перед ним на корточки и схватил за лицо, вынуждая посмотреть на него. Ирука смотрел на Какаши затравленным взглядом — так смотрят побитые и бездомные псины. Но помимо страха на дне его глаз тлела ненависть. Какаши знал, что Ирука ненавидел его, и это вызывало у него непонятное чувство удовлетворения и злорадства. Это напомнило ему о том, как он, будучи еще ребенком, назло сломал любимую игрушку соседского мальчишки, чтобы насолить ему за то, что тот обозвал его. Вместе с тем, Какаши не хотелось видеть омегу таким — жалким, грязным, использованным. Отчасти тот был таким сейчас из-за Какаши, ведь он мог не допустить этого, и только лишь по его воле омегу пустили по кругу и видимо не один раз. От осознания этого у Какаши все чесалось внутри, где-то за грудиной, вызывая у него раздражение. Это была злость, и Какаши никогда не понимал ее природу, поэтому не справлялся с ней, предпочитая ее подавлять, как и остальные чувства, чтобы не было лишних проблем. Сейчас же подавлять злость не было необходимости. Какаши отпустил лицо Ируки, встал, а затем пнул его под дых. Омега сложился пополам, словно бумажный, хватая ртом воздух, схватившись за живот. Какаши взял его за волосы, приподнимая от земли, отчего тот коротко взвизгнул, и оттащил на пару шагов, прежде чем кинуть его обратно. Какаши снова ударил омегу ногой, и тот даже не попытался отползти от него, лишь закрывая голову руками и поджимая колени к груди. Какаши бил его до тех пор, пока не посчитал нужным остановиться. Сплюнув, он вышел из палатки, чтобы отдышаться, и закурил, после чего зашел обратно. Ирука, свернувшись клубком, лежал там же, где Какаши его оставил. Он тихо выл на одной ноте, выглядя еще более жалко, чем когда-либо. Какаши подошел к нему и ткнул его носком сапога, отчего тот вздрогнул и сильнее вцепился руками в свою голову. — Вставай. Не получив ответной реакции, Какаши снова схватил его за волосы и поднял с земли. Ирука, всхлипывая, приподнялся вслед за рукой на подрагивающих ногах и рухнул на колени обратно. Какаши пнул его под зад в сторону ведер с водой в углу палатки и жестами показал ему помыться. Омега замотал головой, и тогда Какаши снова замахнулся ногой. Ирука, шарахнувшись, все же подполз к ведрам на четвереньках и стал медленно снимать с себя лохмотья, видимо, боясь получить еще больше побоев. Он морщился, стискивая зубы, словно каждое его движение отдавалось болью во всем теле. Когда он разделся, то явственно было видно, как по его худому телу наливались синяки, а между бедер были засохшие дорожки грязи. Вода была ледяной, поэтому у Ируки стучали зубы и сам он весь крупно подрагивал, когда наконец закончил мыться. Какаши кинул ему какую-то тряпку, размером с простынь, вместо полотенца, и кивнул на спальник. Омега туго завернулся в ткань и медленно прошел к нему, держа взгляд в землю. Какаши скинул с себя верхнюю одежду, сапоги и потушил свечу, прежде чем лечь рядом. Он перевернул омегу на живот, ткнув носом в спальник и сдергивая с него тряпку. Омега под ним дрожал, но не сопротивлялся, когда Какаши лег на него сверху, прижимаясь к холодной, чуть влажной спине горячей грудью. Разрыдался только, когда Какаши притиснулся и вошел, видимо, было больно. Какаши же двигаться было намного проще, чем в прошлый раз. Он уткнулся носом в чужую влажную шею, но омега весь был покрыт чужими запахами, несмотря на то, что только что помылся. Какаши тихо фыркнул и чуть отстранился, задвигавшись жестче, чувствуя, как тлеющие остатки злости все еще изъедали его изнутри. Омега продолжал рыдать и после того, как Какаши закончил и скатился с него. Сил, чтобы покурить, не осталось, и Какаши заснул, как было, под тихий шорох ночного леса и всхлипы.

***

Солнце дребезжало где-то за горизонтом, растянувшись предрассветной полосой на востоке, когда они выдвинулись. Серые, кучевые тучи все также нависали над их головами, предвещая ливни в последующие дни. Несмотря на них, было решено продвигаться на запад до тех пор, пока небо снова не разразится дождем. Если он затянется, придется снова сделать остановку и переждать его. Какаши ехал верхом, чуть в стороне. Омега лежал в одной из крытых повозок вместе с Буллом. Какаши ожидал, что пес, как обычно, через какое-то время выскочит и будет сновать между обозом, но тот как ни странно и носа не казал. Когда Какаши заглянул в повозку в очередной раз краем глаза, то увидел, что огромный бульдог мирно лежал рядом с Ирукой, который в свою очередь так и лежал, свернувшись клубком на старом полушубке между остальными тюками. Утром он не мог встать, не то, что бы пытаться как-то убить Какаши, а, может, просто понял, что сопротивляться бесполезно. Какаши постоял над ним, решая, что делать — или бросить его здесь, или взять с собой. Если бы он оставил Ируку здесь, тот несомненно погиб бы — без еды, без воды, избитый и покалеченный он околел бы ночью. И, следуя какой-то своей логике, вопреки здравому смыслу Какаши все же решил пока не избавляться от омеги, с ним хотя бы спалось теплее. Возился он с омегой сам — собственноручно вынес его из палатки и погрузил в повозку. Одежды у омеги тоже больше не было — его старые лохмотья Какаши выкинул, решив, что стирать их бессмысленно, и взамен дал свою запасную нательную рубашку и нижнее белье, которые были ему велики и висели, как на вешалке. Они ехали целый день, сделав лишь одну короткую остановку, чтобы дать лошадям отдохнуть и напиться из реки. К вечеру опять появилась морось, которая не утихала и грозила перейти в ливень. Какаши свернул с дороги и велел остальным разведать обстановку. Найдя более менее подходящее место, он приказал сделать привал. Как только расставили палатку, Какаши занес туда омегу, сразу уложив его на спальник. Тот не подавал особо больших признаков жизни и был, словно мешок картошки. Это Какаши не нравилось, потому что Ирука вызывал у него давно знакомое чувство вины, только уже другого рода. Уложив его на спальник, Какаши принес ему поесть и попить. Он знал, что Ирука не ел уже ничего почти двое суток, но тот едва ли съел половину скудной порции. Какаши снова злился, и он вышел из палатки, чтобы покурить. Потом сделал вечерний обход, несмотря на дождь, и вернулся обратно, когда немного остыл. В полумраке, раздевшись до нижнего белья, Какаши залез в спальник и лег спиной к дремавшему омеге, чуть пододвигая его. Тот тут же проснулся и дернулся, слабо скуля. Какаши остался лежать, как лежал, только немного придвинувшись спиной к чужой спине, чтобы было теплее. Он чувствовал, каким напряженным был Ирука, который трясся то ли от страха, то ли от холода, то ли от всего сразу. Какаши едва слышно вздохнул и сам не заметил, как заснул под мерные капли дождя.

***

Ливень, как и предполагалось, затянулся, и им пришлось провести еще один день в лагере. Какаши уже начинали надоедать эта рутина, заунывные капли дождя и не проходящая сырость. Какаши гадал, понимал ли Ирука, что его ждет? Видимо, да, раз пытался сбежать и убить Какаши в первую же ночь. Особо большого выбора у них не было — либо убить его, либо передать в руки штабистов, которые смогли бы разговорить его и может, узнать даже какую-то информацию. Но, скорее всего, пленник не представлял никакой ценности, так как с этой территорией было уже покончено. Какаши чувствовал себя паршиво, когда он смотрел на Ируку, но ничего другого больше ему не оставалось, так как снаружи был ливень и все сидели по своим палаткам. Ирука молчал и лежал в спальнике, смотрел только, со страхом и какой-то грустью в глазах. Когда Какаши выходил из палатки, он постоянно начинал скулить, и затихал, когда Какаши возвращался. Спустя пару раз Какаши понял, что тот просто боится, что он приведет кого-то еще, чтобы снова отдать его. Но омегу Какаши больше солдатам не давал, ссылаясь на его плохое состояние. Ирука проводил время в его спальнике, выходя из палатки только по нужде. Отоспавшись, он, вроде, более менее пришел в себя, хотя выглядел все еще дерьмово. Какаши устроился у входа в палатку, на полушубке, и перечитывал один и тот же роман, наверное, уже сотый раз — потрепанная книжонка была единственным его спутником все это время. Он приучился к чтению еще с детства, книги отвлекали его монотонных будней, и он читал их ночи напролет, забившись под одеяло со светильником, несмотря на постоянные окрики нянечки и воспитателей. Приют, кадетская школа, армия. Мать умерла еще при родах, и он до сих пор нес на себе тяжкий груз, виня себя в ее смерти. Отец не испытывал к отпрыску особой любви, видимо, не мог простить смерти своей супруги, либо же просто не умел проявлять отцовских чувств в силу своей службы. Он погиб, когда Какаши было шесть — военный трибунал, приговор, расстрел. Какаши помнил, что не понимал, что случилось с его отцом и почему его больше нет. Когда чуть подрос и узнал, что тот нарушил приказ, поэтому его расстреляли, то его детская обида на отца возросла в несколько раз. Отец погиб глупо, считал Какаши, и бросил его одного, выбрав смерть. Он пошел в военные как раз чтобы доказать, что отец был неправ и обелить его фамилию. Какаши лучше, чем он. Война, казалось, жила в его сердце, а может, досталась по наследству от отца. А в книге войны не было. В ней рассказывалось о повседневных светлых и не очень буднях и о простых, таких понятных на страницах чувствах. Книга была словно насмешкой над реальностью, где жил Какаши. К вечеру Ирука немного успокоился, все также тихо лежа в спальнике. Булл ютился тут же, а последние несколько часов и вовсе лежал рядом с Ирукой, что вызывало у Какаши неясное чувство недовольства. Он подозвал пса и дал ему кусок сахара, а потом заметил, как Ирука смотрит на его руку. Какаши приподнял ладонь с рафинадом в руке и повертел в свете пламени свечи сахар. — Хочешь? Ирука метнулся взглядом к его лицу, а потом снова к его руке, и едва заметно кивнул. Какаши подошел к нему и присел рядом. — Это — сахар. Скажи: «сахар». — Са-хар, — по слогам тихо произнес Ирука, смотря на него. — Хорошо, — кивнул Какаши, глядя ему в глаза. — Теперь скажи: «дай мне сахар», — он прожестикулировал, объясняя фразу. — Понятно? Ирука моргнул, сглатывая, и коротко облизал губы. Он приоткрыл рот, беззвучно шевеля губами. — Давай, скажи, и я дам тебе сахар. Ты же не собака, чтобы я тебя с руки кормил? — Какаши выжидающе смотрел на него. — Да-й м-не, — Ирука запнулся, затем снова быстро облизал губы, пытаясь вспомнить слово. Какаши едва слышно сказал первый слог, и Ирука медленно повторил за ним, — са-хар. Какаши закивал, почти уже протянув ему кубик, а потом снова сжал его в ладони. — А, ты забыл еще одно слово. Ты его уже, вроде бы, знаешь: «пожалуйста». Ирука сглотнул и опустил взгляд. — Ну, давай. Ты что, хуже собаки, как о вас говорят? Скажи: «дай мне, пожалуйста, сахар». Прошло, наверное, минут пять, прежде чем Ирука выговорил эту фразу полностью. Какаши, наконец, отдал ему кусок сахара, и Ирука засунул его себе в рот. — Скажи: «спасибо». — Фпа-фи-бо, — пробормотал Ирука, перекатывая сахар на языке. Какаши слышал, как он стукался о его зубы. Сам Какаши не любил сладкое ни в каком виде, и сахар носил только из-за собак. Он скормил Ируке еще два куска по такой же схеме, только с каждым разом Ирука произносил фразы более уверенно, хоть все еще и на ломаном языке. Какаши решил разнообразить их однотипный разговор, все равно делать было нечего. — Меня, — показал он на себя, — зовут Какаши. Он повторил свое имя, показав на себя. — Ирука, — уставил он указательный палец на омегу, — Какаши, — показал он на себя. — Ка-ка-ши, — произнес Ирука за ним. А потом моргнул и чуть склонил голову набок. — Ка-пи-тан? Какаши, не сдержавшись, издал смешок, оскалив зубы. — Да, я — капитан. Но это не мое имя, меня зовут Какаши. Омега снова моргнул, видимо, так и не поняв, о чем он. Какаши решил поговорить о чем-то более материальном, чем воинские звания. Он указывал на предметы скудной обстановки, на одежду, на части тела, называя их, и Ирука повторял за ним. Он смотрел на него все также настороженно и в то же время растерянно. Когда стемнело, Какаши вышел за ужином и сделал обход, немного промокнув, прежде чем вернуться в палатку. Они молча поели под шум капель и листвы, а потом Какаши разделся и залез в спальник. Ирука рвано выдохнул, пытаясь отодвинуться, но Какаши прижался к нему со спины, проводя рукой по бедру. — Не на-до, — выдавил Ирука. — П-по-жа-луй-ста. — Почему? — Какаши перевернул его на спину, а сам навис над ним сверху. Ирука поджал губы, и его лицо снова приняло болезненное выражение. — Боль-но, — сказал он. Какаши его этому слову не учил. — Нет, — помотал головой Какаши. — Больно не будет, будет приятно. Ирука мелко затряс головой, тихо повторяя ту же фразу из трех слов. Какаши было интересно, сколько раз за всю свою жизнь Ирука говорил эти слова, наверное, не меньше, сколько раз он перечитал свою книгу. Какаши наклонился, целуя его, потому что ему очень хотелось прикоснуться к этим губам. Ирука выдохнул и замер, так и не ответив на поцелуй, пока Какаши лизал его рот и сминал его, покусывая его губу. Это было нелепо — они вдвоем, посреди ночи в лесу, снаружи дождь, барабанящий по ткани палатки, вшивый спальник и рты, пахнущие нечищеными зубами и скудной похлебкой. Какаши опустился поцелуями ниже по шее, дойдя до ключиц, затем задрал рубаху, оглаживая живот и ребра в синяках. С ключиц он перешел поцелуями на грудь, лизнув пару раз соски. Ирука отзывался на его действия краткими вздохами и тихо поскуливал. Спустившись ниже, между его бедер, также покрытых синяками, Какаши стянул с него белье и стал поглаживать его вялый член, а Ирука сдвинул ноги, хныча. Спустя какое-то время он схватился руками за спальник, часто дыша. — Приятно? — тихо выдохнул Какаши, положив руку на его грудь. Чужое сердце заходилось под несколькими слоями кожи, мышц и костей, глухо ударяясь о грудную клетку. Ирука ничего не ответил, смотрел на него только, приоткрыв рот с пересохшими губами. В тусклом свете свечи тени удлинялись, причудливо изгибаясь, а его глаза блестели в полумраке. Какаши убрал ладонь и облизал свои пальцы, прежде чем приставить их к болезненно опухшей дырке. Омега так и не тек, хоть внешне и был возбужден. Когда Какаши проник двумя пальцами внутрь, Ирука заскулил громче и сдвинул колени, пытаясь отодвинуться. Задранная рубаха соскользнула с груди, закрывая живот. — Боль-но, — пробормотал он, и Какаши верил, что ему больно, и единственный способ как-то хоть ненадолго заглушить эту боль, было почувствовать удовольствие. Какаши заелозил пальцами в жарком влажном нутре, пытаясь поставить их под правильным углом. Когда омега под ним вдруг выгнулся, простонав, Какаши вынул их и пристроился между его ног, закинув их себе на плечи. — Сейчас, потерпи, будет приятно, — забормотал он, налегая сверху и проскальзывая внутрь. Ирука под ним напрягся, пока Какаши коротко толкался, меняя положение своего таза и пытаясь найти тот самый угол. Когда Ирука простонал, Какаши, поудобнее подхватив его колени, задвигался активнее, чувствуя, как пульсирует его нутро и скользить стало намного легче. Ирука смотрел на него распахнутыми глазами, из которых все равно катились слезы, и каждый толчок вырывал у него из груди стон. Какаши ни разу не слышал до этого, чтобы Ирука стонал так, и ему хотелось продлить это как можно дольше. Какаши надеялся, что ему было приятно — он больше не хотел причинять ему боли и в то же время не знал и не понимал, как ему поступать. Он не знал, о чем думает Ирука в этот момент, он не знал, что тот чувствует — что Какаши нужно было сделать, чтобы почувствовать Ируку? Он и так близок к нему, насколько это возможно, но впервые он чувствует себя так — запутанным и не знающим, как поступить. Ирука был слишком юн для войны, таких она забирает в первую очередь. Какаши подумалось, что он красив даже после побоев и постоянного голода, а в более мирные времена, наверное, он был еще красивее. Сейчас Ирука казался намного более живым, чем Какаши видел когда-либо до этого — вспотевший, с покрасневшими щеками и раскиданными вокруг его головы неровным веером волос. Какаши не отрывал от Ируки взгляда, и ему хотелось запомнить это лицо навсегда. Омега, наконец, простонал и сильно сжался, пока из его члена тонкой струйкой текла жидкость, пачкая его живот и рубаху. Какаши почти остановился, лишь покачивая тазом, чувствуя его оргазм, и спустя некоторое время сам кончил следом. Он не стал выходить, дожидаясь сцепки, и Ирука вяло заерзал под ним, когда его стало распирать от набухшего узла. — Тише-тише, — зашептал Какаши, когда омега заскулил, положив ладонь на свой живот. Какаши обтер его и осторожно уложил набок, а сам придвинулся к нему со спины, обхватывая его рукой. Он положил ладонь поверх его ладони на животе, целуя в шею и лизая ее кожу. Ирука вскоре затих, постепенно обмякнув в его руках. Какаши задул огарок свечи, вслушиваясь в бушующую непогоду снаружи, от которой их двоих отделяла лишь тонкая ткань брезента. Не хотелось ничего делать, словно у него было уже все, чего он когда-либо мог хотеть.