Капли на воде

Наутро он ожидал проснуться с ножом у горла или не проснуться вовсе, но под боком было тепло, а руку щекотало чужое дыхание. Какаши, полежав так еще немного, чуть отодвинулся и выскользнул из омеги — узел давно спал. Вылезать из нагретого спальника и тем более из палатки совершенно не хотелось, и он пролежал так, уставившись в потолок, до тех пор, пока под его боком не зашевелились. Ирука слабо потерся носом о его руку, затем заерзал и перевернулся, оказываясь лицом к лицу. Карие глаза зашарили по нему, а затем Ирука моргнул, коротко облизав свои губы. — Во-да. Какаши моргнул в ответ, кивнул и сел, потирая лицо. Он сунул ноги в сапоги, натянул штаны и накинул сверху рубаху. По пути он потрепал лежащего у входа Булла по голове и взял его миску, чтобы тоже принести ему попить. Дождь ненадолго прекратился, и на небе проглядывались слабые всполохи утреннего солнца. По телу пробежала краткая дрожь, которая бодрила лучше крепко заваренного кофе, но Какаши все равно чувствовал себя непривычно расслабленным. Вернувшись в палатку, он отдал кружку с водой Ируке, прежде смочив горло сам. Тот жадно присосался к ней, словно боялся, что у него кто-то отберет воду. Какаши вышел, чтобы сделать затяжку, потягиваясь, почесал затылок, а потом и спину. Наверное, он не мылся уже неделю, и ему вдруг сильно захотелось окунуться. Оставлять омегу одного в лагере Какаши не хотелось, пусть даже и с Буллом. Он жестами показал Ируке встать и идти с ним. Тот надел свои башмаки и накинул полушубок поверх рубахи. Какаши выглянул наружу и, дождавшись, когда никого не будет, вывел его, сразу заводя за палатку. Раннее утреннее небо было все таким же пасмурным, но в то же время непривычно светлее, чем в прошедшие дни. Было тихо, и тишину нарушали лишь редкие птицы и их собственные шаги. Какаши кивнул стоявшему у дерева часовому, дернувшегося было к кобуре, но потом опустившего руку, и прошел дальше. Ирука следовал за ним по пятам, оглядываясь вокруг и спотыкаясь. Через несколько десятков метров они вышли к речке — она была неширокая и при желании и теплой погоде ее можно было бы даже переплыть. Вода казалась серой гладью, подернутой лишь мелкой рябью от течения. На другом берегу виднелся тот же лес, а дальше — цепь гор с синеватой дымкой. Какаши обернулся и кивнул головой в сторону журчащей воды. — Река. Ирука тихо повторил за ним, а Какаши тем временем стал скидывать с себя одежду, оставив на себе только именные жетоны на цепочке. Дотронулся до воды ногой — холодная, как и следовало ожидать, но он все равно хотел окунуться. Он вошел в реку по пояс, сжав зубы, и ополоснул лицо. Обернувшись, он махнул рукой Ируке, стоявшему у камышей, чтобы тот лез вместе с ним, но Ирука помотал головой. — Хо-ло-дно. Какаши вымыл верхнюю часть тела, глубоко вдыхая от пронизающего его холода — он уже чувствовал, как начинали неметь его пальцы ног. Он быстро окунулся с головой и тут же вынырнул, отряхиваясь. Оттолкнувшись от илистого дна, он подплыл к берегу в пару сильных рывков. Какаши вылез из воды, и, не отходя от реки, растирал лицо и похолодевший нос, мелко подрагивая. Он жестом подозвал к себе Ируку, а тот, подумав, что он хочет вытереться, зачем-то снял с себя полушубок, а потом заметался и поднял его одежду, прежде чем подойти к нему. Когда он был совсем близко, Какаши замотал головой, жестами сказав оставить одежду. Ирука положил ее на берег и подошел к Какаши, и тот, внезапно схватив его за руку, потянул его на себя. Ирука коротко вскрикнул, когда оказался по щиколотки, а потом и по колени в воде. — Ка-каши, хо-ло-дно! — Ирука в панике вцепился в его руку, широко распахнув глаза, будучи уже по пояс в воде и хватая ртом воздух. — Держись за меня, все хорошо, — успокаивающе сказал ему Какаши, притягивая ближе к себе. Ирука обвил его руками и ногами, прижимаясь всем телом к его мокрой, холодной груди. Контраст горячего и холодного вызвал у Какаши мелкие мурашки вдоль спины, и он чувствовал себя как никогда живым. Он обхватил Ируку одной рукой за затылок, а другой за талию, отдаляясь на пару шагов от берега. В это время опять закрапал дождь, оставляя круги на воде — капли были разительно теплее, чем река. Это напомнило Какаши о его детстве, когда он часто проводил дни за рыбалкой, попутно купаясь в речке, пока не начинало темнеть. Он любил купаться в дождь, когда по-июньски тепло, лето в самом своем разгаре, и кажется, словно земля и небо в этот момент сливаются в одно целое. — Приготовься, — Какаши улыбнулся как-то слишком широко, как будто ребенок перед тем, как сделать какую-то проказу, и прежде, чем Ирука смог отреагировать, присел, окуная их с головой. Ирука прижался к нему крепче, насколько это было возможно, судорожно вцепившись пальцами в спину, и вскрикнул, когда они вынырнули обратно. Их обоих била дрожь, а на лица падали капли дождя, сливаясь с речной водой. Какаши почувствовал клокотание в груди напротив, и повернул голову, ожидая увидеть плачущего Ируку, но тот тихо смеялся, растягивая чуть посиневшие губы в улыбке, обнажая ряд верхних зубов. Какаши видел его улыбку впервые, и сам тоже улыбнулся в ответ, пересиливая холод, скововавший его мышцы. Придерживая Ируку, он вышел из воды. На воздухе стало еще холоднее, и они инстинктивно прижимались друг к другу в попытке согреться. Ирука уткнулся холодным, мокрым носом в его шею, пока Какаши нес его на берег, где росла трава. Он подхватил по дороге полушубок, а потом уложил их обоих на травяной ковер и укрыл им. Они прижались друг к другу, дыша в унисон, их влажную кожу щекотали травы и морось. Ирука лежал, уткнувшись ему в плечо, мелко подрагивая, на его лице были мокрые пряди волос, а Какаши бездумно смотрел куда-то в сторону, вдыхая речную прохладу. Их обоих пробирал холод, и казалось, что они никогда не согреются, как близко бы не прижимались друг к другу. Однако спустя какое-то время под полушубком стало теплее от нагретого горячим дыханием воздуха. Они пролежали так еще немного, прежде чем Какаши разжал руки и перекатился на спину. Небо раскинулось над ним безмерным куполом, падая теперь уже редкими каплями на его лицо. Когда Какаши немного обсох, он встал, кинув взгляд на Ируку. Тот все еще еле заметно подрагивал из-за мокрой рубахи и поэтому не мог согреться. Какаши жестами показал снять ее и отдал свою. Он отвернулся, когда Ирука, морщась, стал стягивать с себя рубаху, и из-под мокрой ткани показались темные гематомы. Затем Ирука натянул его рубаху на себя и улегся снова на траву, проводя по ней босыми ступнями. Какаши натянул штаны и пошел к реке, чтобы постирать портянки, благо запасные у него в лагере были. Слишком тихо и спокойно здесь было — это чувство напомнило Какаши то, что он испытывал каждый раз, входя в библиотеку. Там всегда было тихо и пустынно, но в то же время это не вызывало чувство заброшенности. Просто жизнь там текла по-иному, как и здесь, на реке. Она умиротворяла, и казалось, что за пределами этого берега мира не существует. Закончив, Какаши обернулся, но там, где должен был быть Ирука, никого не было. Какаши нахмурился, осматривая местность, и быстрым шагом подошел к своей одежде. Натянув сапоги и китель, он подхватил полушубок и опять заметался взглядом по берегу, а потом, уловив краем уха какое-то шуршание, пересек небольшую опушку и углубился в лес. Он не прошел и пяти шагов, как увидел между стволов деревьев белое пятно собственной рубахи. Ирука сидел, срывая травы одной рукой, а в другой у него была уже небольшая охапка. Несмотря на конец августа, в этих краях все еще цвели ромашки и желтые цветки одуванчиков — куда ни глянь, всюду они. Какаши, невольно выдохнув, подошел к Ируке, и тот кинул на него какой-то виноватый взгляд, продолжая собирать цветы. Кажется, он даже не пытался сбежать, хотя это было бы проблематично в одной рубахе. — Зачем тебе это? — Какаши указал пальцем на его охапку. Ирука что-то произнес на своем, но потом, спохватившись, что Какаши его не понимает, жестами показал плетение. Какаши пожал плечами, но не стал запрещать ему собирать травы. Возвращались в лагерь тем же путем. Солнце уже поднялось, хотя облака опять закрыли все небо. Ирука неуклюже обернул вокруг ног мокрую рубаху, насколько это было возможно с охапкой трав, заметив на себе взгляды. Какаши подтолкнул его к палатке, задергивая за ним полог, а сам пошел повесить портянки на ветке. Конечно, по лагерю уже переговаривались, что капитан пригрел у себя омегу, и что и как они там делают, тоже всем было интересно. Поползновения в сторону пленника Какаши пресекал, сказав, что свою долю они все уже получили. Хотя, ему даже не надо было говорить об этом, чтобы заявить свои права на омегу — тот и так весь был покрыт его запахом. Естественно, не все были довольны таким положением дел, но по крайней мере в лицо об этом не говорили. Райдо сказал только, что было бы хорошо избавиться от пленника до того, как они встретятся со взводом капитана Обито. Другой сержант, Ямато, более лояльный, кивнул в знак согласия с его словами, а Какаши сплюнул на землю, вглядываясь в горизонт, вдоль которого растянулись подернутые дымкой горы. Он выкурил третью папиросу, стоя под натянутым тентом, пока снаружи опять разразился ливень. Судя по карте, им оставалось еще примерно три дня пути, с учетом остановок. Радисты пытались связаться со взводом капитана Обито, но либо из-за непогоды, либо еще из-за чего-то, контакт установить не получалось. Какаши были мало известны его планы, но согласно приказу, они должны встретиться в оговоренном месте, а значит, так и будет. Ирука сидел в спальнике, который подтащил ближе к выходу, где было больше света, разложив травы вокруг себя. Они были влажными, и Какаши сомневался, что из них что-то получится, но Ирука умелыми движениями сплетал их. Он делал венок — странный, но очевидный выбор для плетения. Какаши сел на землю, подложив под себя какой-то холщовый мешок, и думал. На фоне него Ирука казался слишком беззаботным, словно у того было вечное лето, и не было никакой войны, смерти и крови. Венок — символ праздника и жатвы, он непременно должен купаться в лучах солнца и пахнуть соцветиями трав и ветром в поле. А этот плетущийся венок в руках Ируки был далеким отголоском лета, словно из другой жизни. Ромашки казались мертвенно бледными на свету, и даже желтый цвет был каким-то блеклым. К вечеру дождь утих, и тучи как будто немного расступились. Небо не было просто темным, как все эти дождливые дни до этого, потому что теперь на нем раскинулись звездные точки. Спустя два часа стало понятно, что можно будет продвигаться дальше. Какаши, перед тем как уйти к себе, отдал приказ выходить с рассветом. Они были все ближе, и от этой мысли ему было неспокойно. В палатке он зажег свечу и присел напротив лежащего в спальнике Ируки, поставив ее между ними двумя. Тот дремал, но проснулся, услышав, как вошел Какаши. Он потер глаза, а потом сел и зашарил руками над изголовьем спальника. Ирука сплел два венка, один полностью из ромашек, другой — из одуванчиков. Он показал их Какаши. — Красиво, — ответил тот, проводя пальцами по лепесткам. Ирука надел вдруг один из них на себя, что был из одуванчиков. Ему шел желтый цвет — яркий, жизнерадостный, каким он, наверное, и был сам. Другой венок Ирука несмело протянул ему — бледные ромашки под цвет его собственных волос и кожи с каплей желтого по центру, такого же цвета, как одуванчики. Какаши чуть склонил голову, чтобы Ирука надел венок на него. Он почувствовал легкое касание пальцев к своим волосам, а потом и едва заметный вес цветков и трав, обручем обхвативших его голову. Наверное, он выглядел нелепо — офицер, с покрытым шрамами жилистым телом, руками по локоть в крови, усталым взглядом и венком ромашек на голове. Когда Какаши выпрямился, то увидел, что Ирука улыбается, но, скорее, эта улыбка была тенью той, что он видел утром на берегу реки. Ируке было больно — он видел это по глазам, хоть тот и улыбался, и Какаши не знал, откуда в них появилась эта боль. В его глазах все также был страх, но ненависти больше не было — и это было неправильно. Ирука должен был ненавидеть его, несмотря на то, что бы Какаши ни сделал. Какаши отвел взгляд и снял с себя венок, положив его на землю, смяв несколько цветков неосторожным движением, как и всегда, к чему бы он не прикасался. Он опять чувствовал сжимающую его сердце глухую злость и сделал глубокий вдох, подавляя ее. Он больше не хотел причинять боль Ируке и не смог бы даже ударить его сейчас, хотя часть него нашептывала ему о том, что это Ирука во всем виноват. Омега, видя его изменившееся лицо, тоже опустил взгляд, а потом стал снимать с себя рубаху, несмотря на холод. Какаши наблюдал за ним, смотря на то, что он сделал собственными руками — синяки и гематомы соцветиями были раскиданы по всему его телу и темнели в желтом свете от пламени свечи. Какаши дотронулся до его плеча, сглатывая, потому что он желал этого омегу даже в таком виде, с изъедающей его горечью изнутри, оседающей на языке при каждом вдохе. Какаши переполз на спальник, торопливо скидывая с себя одежду, прежде чем лечь сверху, прижимаясь телом к телу. Ирука выдохнул и положил руки ему на плечи, прежде чем Какаши поцеловал его в уголок губ. Ирука повернул голову в его сторону и коснулся губами его рта, неумело целуя его. Какаши огладил ладонью его голову, пробегая пальцами по волосам и задевая цветки венка. Он потерся об Ируку, и тот чуть раздвинул ноги, обхватывая его коленями и несмело скользя ладонями по его спине. Какаши был осторожен, помня, как легко можно погнуть лепестки цветка. Ирука не скулил, только простонал тихо, сильнее обхватывая Какаши ногами, когда тот скользнул внутрь. Какаши приподнялся немного на руках, целуя его лицо, а потом снова губы, теряясь в охватившем его жаре. Он двигался часто, но не резко, покачиваясь, словно на волнах, и ощущал, как отзывается тело напротив, дышащее в одном с ним ритме. На краткое мгновение ему вдруг показалось, что он чувствует его, и это оглушило Какаши. Ирука мелко задрожал, сильнее обняв его за плечи и спутанно дыша, сжался, затягивая его глубже. Какаши, не в силах больше противится захлестнувшей его волне, разделил удовольствие вместе с ним, тяжело дыша и упираясь лбом в его плечо. Они лежали, сцепившись друг с другом, и никто из них не спал. В голове Какаши роились мысли, путая его всегда ясный разум, или же он просто не мог думать прямо, когда рядом был Ирука. Мысли требовали выхода — Какаши многое хотел бы сказать ему, но Ирука не поймет ни слова, что он скажет. Какаши никогда не узнает о нем ничего больше, кроме имени и пола — ни где он родился, как вырос, о чем он мечтал и что думал о нем самом. Это заставляло сжиматься у Какаши что-то в груди, словно он что-то безвозвратно потерял. Когда огарок догорел и почти угас, Какаши шевельнулся, отодвигаясь от Ируки, и сел. Снаружи медленно светлело, и Какаши явственно чувствовал, как неумолим бег времени. Ирука сел вслед за ним, растерянно наблюдая, как Какаши выпутался из спальника и стал одеваться. Потом он достал запасные штаны и куртку, протягивая их Ируке. Тот взволнованно посмотрел на него, но взял вещи, надевая их. Какаши тем временем высунул голову наружу — было тихо, изредка лишь чирикали ранние птицы. Какаши зашел обратно, сделал пару кругов вдоль палатки, а потом подошел к спальнику, присев перед Ирукой на колени, быстро и сбивчиво зашептав: — Ирука, послушай меня. Ты должен уходить, если хочешь жить. Иди на север, я довезу тебя моста, и ты уйдешь, хорошо? Ты понимаешь меня, Ирука? Какаши чуть тряхнул его за плечи, пока омега метался взглядом по его лицу. Он был напуган, но в его глазах тлела слабая надежда. Он закивал, хотя вряд ли понял, что Какаши сказал ему, но осознавал по его действиям, что тот хотел сделать. Какаши прошел к привязанным у дерева лошадям, осторожно погладил свою, чтобы она не издала ржание, и так же осторожно отвязал ее. Он потянул за поводья, выводя ее из лагеря. Ямато, который стоял на часах, молча проводил его взглядом, кивнув, и Какаши, вскочив в седло, потрусил вокруг лагеря. Он остановился неподалеку от своей палатки и махнул Ируке — тот ждал его у дерева и, оглядываясь, подбежал к нему. Какаши помог забраться ему на лошадь и сказал, чтобы он сильнее держался за него. Ирука прижался со спины, обхватывая его за торс руками, и Какаши натянул поводья, разворачивая лошадь. Он направил ее к реке, а затем поскакал вдоль нее, в противоположную от лагеря сторону — назад. Он должен был сделать это еще раньше, и отчего-то у него было чувство, что он что-то упустил, что-то очень важное. От реки исходила ледяная сырость, и Какаши казалось, словно он сейчас плывет против течения, хотя лошадь галопом исправно несла их вперед. Сердце стучало в груди, как заведенное, а лицо обдавало встречным потоком воздуха, который пробирал до костей. Солнце постепенно всходило далеко впереди, и вот уже показался край желтого диска из-за горизонта. Какаши не мог идти дальше, нужно было возвращаться в лагерь. Он спешился у небольшого деревянного моста через реку, который они проехали прошлым днем, и помог слезть Ируке. Какаши думал о том, как лучше поступить, все то время, пока они добирались до сюда, и наиболее верным решением он посчитал переправить Ируку на другую сторону. Насколько Какаши знал, там было безопасней, потому что там начинались северные земли. И, возможно, он просто хотел отрезать Ируку от себя, разделив их рекой, чтобы убедиться, что их больше ничего не связывает. Какаши обхватил плечи Ируки руками, смотря ему в глаза. — Перейди через реку и иди на север, слышишь? Не иди за мной. Какаши повторил жестами, пытаясь объяснить ему, и Ирука быстро кивал, словно что-то понимал в его сбивчивой речи. К себе он прижимал котомку с несколькими сухарями и валяным мясом, что дал ему Какаши. Какаши подтолкнул его к мосту, отходя назад, а когда Ирука вдруг сделал шаг к нему, отступил еще дальше. От этого жеста лицо Ируки исказилось, как от удара. Восходящее солнце освещало верхушки деревьев, и слабый свет лучей падал на его лицо, отчего оно казалось бледнее. Какаши пытался игнорировать то, как Ирука смотрел на него, словно пытаясь запомнить каждую линию и отметину на его лице, будто видит его в последний раз, и Какаши не хотел признаваться в том, что смотрел на него также. Наконец, Ирука, попятившись, развернулся и побежал по мосту. Какаши сел в седло, когда убедился, что Ирука перешел на тот берег. Затем он, не оглядываясь, ударил по бокам и схватился крепче за поводья. Лошадь с громким ржанием понеслась обратно, прочь от восходящего солнца. Не выдержав, Какаши все же обернулся, но увидел лишь пустой, отдаляющийся берег.

***

Дождь прекратился. Они достигли оговоренного места встречи меньше, чем через три дня, делая остановки только для коротких ночевок. Взвод Обито, однако, не ждал их в условленном месте — радисты, наконец, связавшиеся с ними, сообщили, что они задерживаются, но обещают прибыть до наступления темноты. Небо было по-прежнему пасмурным, но было видно, как пытается пробиться сквозь облака уже по-осеннему светящее солнце. К полудню одно из больших кучевых облаков, словно огромный пазл, открыло просвет, давая солнечным лучам достигнуть земли. Венок из одуванчиков завял первым. Какаши, помедлив, оторвал пару еще не совсем увядших соцветий и положил себе в карман, а венок выкинул. Ромашки прожили ненамного дольше и увяли на следующий день. От второго венка Какаши избавился целиком. За прошедшее время он успел вернуться в прежнее состояние — выкинул ненужные мысли, возвращая разум в прежнюю чистоту и работая, как отлаженный механизм. Теперь ему казалось, что все произошедшее было словно наваждением под пеленой дождя, и только полузасохшие одуванчики в кармане слабо напоминали ему о том, что все это было взаправду. Место встречи было на пересечении двух дорог, соединяющихся в одну, которая уходила в южную сторону. Насколько могли видеть глаза вокруг не было леса — его давно здесь вырубили, превратив местность в степь. Всюду валялся промышленный мусор среди засохших пней и глубоких оврагов с крутыми склонами. Обито, щурясь от солнечных лучей, извинился за опоздание, хотя Какаши знал, что тот нисколько не раскаивается. Его исполосованная шрамами правая часть лица лишний раз напоминала Какаши о том, кто они есть на самом деле. Он поздоровался с давним приятелем, который опять заставил его ждать, за руку — они вместе прошли не одну войну. — Почему вы задержались? — спросил Какаши. — У меня была информация, что вы будете здесь к утру. — Из штаба вчера поступил приказ проверить на северо-западе один объект, — ответил Обито, пожимая плечами. — Пришлось переходить через реку, а это муторное дело, знаешь ли. В итоге ничего особенного — выловили пару партизан в деревушке и кто под руку попался. Какаши моргнул, осмысливая произнесенные им слова, и коротко облизал верхнюю губу. — Из штаба еще ничего не ответили? — Нет, но я думаю, до четырех часов дадут приказ, — протянул Обито. Он потер лоб, положив правую руку на кобуру. — А пока избавимся от лишнего груза, везли как раз сюда, чтобы лишний раз ребят не напрягать с лопатами и много патронов не тратить. Пленников с собой у них было не много. Какаши наблюдал, как их выстроили пинками и криками в одну шеренгу на краю глубокого оврага, наведя на них дула. Им связали руки за спинами, и на вид они были измученные и полуживые. Их можно было оставить в лесу — умерли бы сами или просто прикончить на месте. Но Обито никогда не искал легкий путей и все делал с какой-то определенной целью. У Какаши пересохло в горле, когда он увидел знакомое лицо. Ирука, все в той же одежде и тем же шрамом на носу, щурился от бившего в глаза солнца. Какаши чуть попятился назад, прячась за спины остальных солдат. Он смотрел на него, не в силах ни оторвать от него взгляд, ни уйти, словно все его тело налилось свинцом. В голове заметались мысли, и Какаши чувствовал себя обманутым. Ирука должен был уйти в противоположную сторону — почему он здесь? Река. Мост. Северо-запад. Какаши сглотнул, чувствуя, как ему внезапно стало тяжелее дышать. Все это было глупым стечением обстоятельств, глупым и нелепым. Если бы Какаши знал, он никогда бы не пустил Ируку на другой берег, но вот они здесь. — Какаши, давай сыграем, как мы это делаем? — Обито подошел к нему и положил на его плечо руку, ухмыльнувшись, как он делал это еще в кадетской школе, соревнуясь с ним на перегонки. Какаши всегда отмахивался от него, а Обито не переставал пытаться дотянуться до него, чтобы идти бок о бок с одним из лучших и доказать, что он не хуже него. — У меня нет желания, — сухо ответил Какаши, перехватив его взгляд. — Брось, мы так давно не виделись, — Обито повел его к первым рядам. — К тому же, я давно хочу взять у тебя реванш — в прошлый раз ты всего лишь на пять человек больше положил, чем я. Обито вдруг наклонился чуть ближе, делая вдох, а затем быстро отстранился, выдыхая. Хватка на плече стала почти болезненной, и смотря в глаза Обито, на его полуприщур, Какаши уже знал, что тот все знает. Он всегда так делал — смотрел в упор и давил на самое больное, и Какаши даже не заметил, когда он этому научился, уделяя ему лишь чуть больше внимания, чем остальным. Какаши давно привык закрываться хитиновой оболочкой, чтобы не чувствовать боли. Но теперь больно было, и кажется, в лице Какаши что-то дрогнуло, потому что Обито перебил его, когда тот попробовал снова открыть рот. — Считай, что это приказ высшего командования. Ты же не хочешь кончить, как твой отец? Обито выжидающе смотрел на него. Какаши — солдат, а солдаты должны выполнять приказы. От лишнего упоминания об отце Какаши стиснул челюсти. Он выдержал взгляд Обито, а потом потянулся к кобуре и вытащил револьвер. Обито отпустил его плечо, хлопнув напоследок, прежде чем направиться к смертникам. Они начали с противоположных концов. У Какаши не дрожала рука, когда он прицеливался и выверенными движениями нажимал на спуск, прежде чем плавно спустить курок. Он чувствовал, как привычно напрягаются все мышцы плеча и руки, после чего коротко выдыхал, чтобы только сделать вдох перед следующим выстрелом. Пленники оседали и падали в овраг, а рядом стоящие вздрагивали — некоторые из них рыдали, кто-то выкрикивал проклятья, кто-то молчал, но всех их ждала одна участь. Ирука стоял ближе к середине шеренги, и Какаши как мог пытался оттянуть этот момент. Когда барабан опустел, он перезарядил револьвер — пальцы делали отточенные движения, но на этот раз они были рваные и дерганные. На землю с глухим стуком упали гильзы, послышался щелчок уже полного барабана, и вот уже Какаши стоял с вытянутым в руке револьвером напротив Ируки. Он узнал его, еще с того момента, когда Какаши встал в исходную позицию и сделал первый выстрел. Какаши старался не смотреть на него, но ему пришлось встретиться взглядом с карими глазами в десяти метрах от него. Так странно было видеть его, словно прошло не три дня, а годы. Ирука плакал — Какаши видел, как блестят его щеки от дорожек слез на солнце, но, стоя под дулом, он был уже спокоен. Ирука смотрел прямо на него — Какаши хотелось бы, что бы он сделал хоть что-нибудь — кричал, рыдал или умолял его, но Ирука молчал. Жалел ли он о чем-то сейчас? О чем он думал перед смертью, какие картины проносились перед его глазами, какие последние слова были в его голове и для кого они предназначались? Какаши жалел лишь о том, что не сможет сделать ничего, чтобы спасти его — он уже пытался это сделать, но все сложилось вот так. Как будто сквозь толщу воды Какаши слышал, как все ближе звучат выстрелы, которые казались сейчас взрывами, отдаваясь набатом в ушах. Они были друг другу никем — лишь врагами, разделенными войной, но тогда отчего у него так все сжималось в груди, когда он смотрел на Ируку? Какаши осознал вдруг отчетливо и ясно, что этот человек был для него чем-то большим, чем он думал. Рука как-то дернулась, когда он спустил курок, словно второпях, прежде, чем он понял это. Ирука подкосился, а затем свалился в овраг, и в груди Какаши перестало что-то сжимать, застыв мертвым комом. На этот раз он проиграл — Обито пересчитал количество убитых и объявил результаты. После, получив приказ, они выдвинулись на юг. Какаши не оглядывался, смотря прямо вперед. Солнце опаливало его затылок, а на небе больше не было облаков. И, честно говоря, он был рад ливню и запаху сырого леса, когда спустя неделю, лежа на земле, захлебывался кровью от пуль в легких и шее, пока вокруг царил хаос. Рядом кто-то кричал его имя, были слышны выстрелы и ржание лошадей, но все это казалось таким далеким, словно происходило не с ним. И последнее, что он чувствовал, прежде чем его сердце остановилось — теплые капли дождя на своем лице.

23.08.2021 — 03.09.2021