Где твой дом?

Труп лежит лицом вниз. Не шевелится, не сможет перевернуться на спину и сделать вдох полной грудью. Каково это, когда сердце делает свой последний тук? Люди, стены — все стерлось. Баам не мог оторвать взгляда от единственной крошечной точки на полу, внезапно ставшей центром вселенной. Темное марево стыло в голове — шок почти не оказал отрезвляющего эффекта, только больше усугубив его состояние. Совершенно не соображая, Баам слез со стола и побрел к Лауре. Отрицание, гнев, торг и депрессия перемешались в одном клубке, образующем все его обрывистые мысли прямо сейчас, из-за чего суета людей, испуганным граем бегающих от стены к стене, потихла и отошла на второй план. — Что делать? Боже, я не хочу оказаться в участке полиции Захарда! — шебуршился Принц. — Вы что, все еще не вывели отсюда детей? Мисенг, Принц, сделайте брысь отсюда! — Акраптор закрывал собой им вид на мертвого Лауре. — Мы не можем все так оставить! — твердила Андросси, полупьяно ходя вокруг трупа. — А вдруг полиция прямо сейчас заявится?! — икал Дан. «Что делать? Что делать?» — смятенно шуршали люди. Баам старался не слышать их, отключить их и до конца уделить все свое внимание тому, что осталось от его друга. Шурх-шурх.

Шурх-шурх.

Шурх-шурх.

Не прекращалось. Оно издевалось. Завелось в ушах, когда ему так плохо, и не съезжало. Неужели никто не поможет? — Давайте его спрячем. Баам сфокусировал зрение: Кун наклонился к телу и рассматривал, что за напасть на них свалилась. Баам отчетливо увидел в глазах друга, не без лихорадки хмеля, суровость и целенаправленность, пускай и бьющиеся о волны здравого смысла. — Мы не хотим полиции? Да? — зычно обратился ко всем Кун, вскинув руки. — Так давайте закопаем. Лес… он был вроде… он есть. Где-то рядом. Тащите лопату и идем. Люди не стали возражать. Высокоморальные уже спали или, как Баам, вообще не включались в происходящее, отдаваясь только последнему виду Лауре; просто моральные мрачно опустили головы, не в силах высказаться, поскольку все выпитое грелось в животе жадной решимостью и накатившей мнимой храбростью. Все единогласно приняли предложение, и к Лауре стянулись мужчины, готовые взять тело. Баам с рябью в глазах наблюдал, как мимо него проходит Анак с лопатой в два раза больше ее роста. Гости в скорбном и немного пугливом молчании, боясь за то, что соседи уже могли вызвать полицию, выстроились у входа. Баам только смотрел да моргал. Раз моргнул — все толпятся у выхода. Два моргнул — половина высыпала на улицу, потянуло свирепым морозом начинающегося бурана. Три моргнул — Лауре, лицо которого прикрыли его же одеялом, выносится на десятках рук. Четыре — никого, один Кун стоит и ждет его. Баам и не знает, что думать по поводу всего этого действа: главное только, чтобы не шуршали голосами, а попсу на фоне он потерпит. Время как-то совсем ускользало из пальцев, растекалось черными шариками ртути и отдалялось все дальше и дальше. Баам делал шаг в попытке нагнать их, собрать воедино, но пол покрывался пружинами, заставлял подпрыгивать при каждом новом схваченном шарике, который мгновенно выкрадывал миг, чтобы выбраться из его пальцев и снова растечься. — Идешь, — утвердил Кун. Видимо, это слово планировалось быть вопросом, однако что-то пошло не так. — Не идешь… — выругался Баам, когда невидимая пружина вновь легонько возвысила его над полом и снова уронила. Некстати говоря, со стороны Баам просто ходил временами на носках, чем вызывал непонимание Куна. — Как избавиться? От… них. — От кого? — А-а-а-а-м-м… Баам забыл, как выражать мысли. Но кого это когда-либо останавливало? Все само на ходу придумается. А отличным помощником для этого станет рюмка с самогоном Уайта, она точно будет последней на сегодня, утешился Баам. Он сделал ободряющий глоток и начал: — Во-первых, а-а-а… первая суть.. а-а-а… том, что… — Первая суть? Баам пару раз проморгался, после чего обрывисто ответил: — Да. Э… — Первая суть, — иронично повторил Кун, Баам закивал головой. — Первая суть.. это в.. В-третьих, — он икнул для острастки. — Вот. Вы как.. пощитали? Агеро посчитал, что лучше будет вывести Баама из дома. Он молча взял друга за плечи и повел к дверям. Баам по ходу уронил рюмку, ударился о косяк плечом, а под конец сего чудного путешествия упал в сугроб перед порогом пьяной тушей. Последняя рюмочка точно была лишней, подумал Кун, из-за чего сам захотел попробовать. Но перед ним встала преграда в виде захлопнувшейся двери. Поднявшийся ветер закрыл ему двери и надумал унести с собой еще и новогоднюю шапку, вот только та никак не поддавалась. Кун тревожно смотрел на спину Баама, которого уже заметно припорошило снегом. Еще хуже дела обстояли на соседнем фронте: скорбная процессия с Лауре на виду застряла в сугробе. Стихия безжалостно истребляла и их, неодетых и разгоряченных спиртом. Кун как-то отдаленно думал, что хуже уже быть не может, но желание имеют свойства сбываться, даже если это вовсе не желание. — А вот и они. Машенни, ночевавшая через дом, стояла перед ними с гвардией охранников и телохранителей, рядом расположился Каллабан. Длинные голубые волосы выбивались яростным ветром из-под дорогой норковой шубы, так что Кун не сразу увидел, что за ней стоит кто-то еще, а когда увидел, то предпочел забыть как страшный сон. — Лорд Захард, это они тревожат столько кварталов в такой сложный для города час. Мэр города, махина под два метра ростом в красном плаще, встал над всеми смертными, как король с подданными. Глаза казались настолько далёкими, что Кун не мог разглядеть их, отчего создавалось впечатление, будто они скрыты самой тьмой. Примечательно, что голова была вполне себе спокойно видна и непокрыта, так снег маленькой горкой скучковывался на его макушке. Телохранители во все глаза глядели на мэра, при этом стараясь не пересекаться с ним взглядами, будто бы от этого на них обрушится кара небесная. Каждый сохранял почтительную дистанцию в три метра, вокруг Захарда словно был непроницаемый барьер, не подпускавший никого к нему хоть на миллиметр ближе. Только буран беззастенчиво совался в его пространство и лохматил волосы цвета сыра, как выразился бы Кроко. Однако даже Рак сейчас окаменел. Обратился в соляной столп и стоит, разинув рот. Так себе ему, наверное. Да и всем остальным, кто, как и Кроко, попался с трупом на руках перед ходячим олицетворением закона и власти. — Что здесь происходит? — прогрохотал Захард. — Э… ну, э… Ванг-Нан, держащий ноги Лауре, казалось, был готов расплавить снег, землю, пересечь всю магму и упасть до самого ядра планеты, лишь бы не отвечать мэру. Остальные с круглыми глазами тонули в снегу, не зная, что делать с мертвой ношей над головами. — Мы пошли пахать, — сказал первое, что пришло на ум, Кун и указал на лопату в ручонках Анак, попеременно зевающей после пива. — Не ври отцу, — холодно выступила Машенни. — О вашей пьянке знает уже восемь кварталов, настолько вы помешали покою жителей. К тому же вы нарушили аварийный режим в городе, выйдя на улицу. Лорд Захард неспроста самолично решил проверить, насколько соблюдается режим. «Хикканы, такие хикканы, ничто их не изменит. Вышел потому, что людей нет», — догадался Кун. Куну показалось смешным, как Машенни назвала мэра отцом. Забавный у избранных девушек обычай провозглашать Захарда вторым отцом за то, что тот даёт им неплохие деньги из бюджета. Правда, он не ожидал, что ему это покажется не просто смешным, а разрывным. Кун разразился неконтролируемым смехом в лицо старшей сестре и мэру. — О, ты находишь это забавным? — ощерилась Машенни. — Тогда что скажешь, когда вас всех арестуют по четырём статьям: нарушение тишины и спокойствия граждан в ночное время, проезд без билета в общественном транспорте, бег от полиции и укрывание государственного преступника. При последних словах Машенни запрокинула руку и указала на торчащую ногу Баама: остальное тело скрылось под толщей холода. Кун до оторопи в конечностях смотрел, как могучее тело Захарда трогается с места. Глаза были скрыты в вышине, и тем не менее Кун углядел в них блеснувший жадный огонёк. Хвосты пороши и ледяной пыли метались вокруг Захарда, не перебегая из страха ему дорогу. Все замерли, десятки немигающих взглядов, дрожа в ночи от режущих стрел метели, наблюдали за неспешным движением мэра. Под его ногами ломались горы снега. Он остановился. Ничего не подозревающая нога Баама молча выпирала перед плащом Захарда. — Мы снова встретились, сын Арлен, — пророкотал он ноге. Бааму в это время было плевать на все с высокой башни. Он и до того был просто в снегу без всякого понимания, что он как бы в снегу. Блаженное наслаждение самим фактом, что он просто есть и почти дышит, полностью подчинило его себе. Что ещё для жизни надо? Ситуация изменилась, как только из-под слоев свежевыпавшего снега он услышал тот голос, который предпочёл бы больше никогда в жизни не слышать. Ни Лауре, ни снова медленно забывающееся воспоминание не возымело такого действия над ним, как Захард. Не осознавая, что он прорезает накрывший его снег, Баам через силу поднялся на кривых ногах и руках. Весь белый, в мокром свитере и с красным, как помидор, лицом он предстал перед мэром и в ту же секунду чуть не уткнулся носом в него: не рассчитал, где стоит Захард. Тот с непроницаемым лицом смотрел на своего врага номер один. Баам испытывал смешанные чувства, состоявшие из «А?» и отвечавшие «Б». Думать сложно. Но озарение не ждет. Оно является сразу и съедает его всего без остатка. — Слыш, — Баам встал на цыпочки и обратил на него воспаленный взгляд. — Слыш, че зенки лупишь? И ударил. Ну. Что ж. Вообще-то он хотел просто покрыть Захарда трехэтажным матом и идти допивать прям уж точно последнюю рюмочку, но и так сойдет. Ужас исказил лица всех. Шок сменился страхом за свои собственные жизни, который настигнул их быстрее гнева на Баама. Захард не торопился возвращать чуть отклонившуюся от удара голову. Баам состроил довольную лыбу, смотря, как мэр отчаянно старается сохранить маску невозмутимости на лице. Другие же, менее пьяные, прекрасно понимали, к чему все идет. — Бежим! — скомандовал кто-то, и понеслась. Баама подхватили под мышки и потащили в неизвестность. Народ кричал, суматошно убегая от спущенных с цепи охранников. Баам не пытался поднять голову и посмотреть, что творится вокруг. Все казалось невообразимой иллюзией, взгляд не отрывался от комочка снега, застывшего на шерстинке свитера на рукаве. Такой неровный, одутловатый, шатается на бегу. Дороги, деревья, дома — все размазывалось на скорости. Оно утратило свое значение, как и режущий щеки ветер, и въедающийся под ребра, под череп холод. Бывает такое, когда долго смотришь в одну точку, смотришь и смотришь, и остальное теряется в важности этой на самом деле незначительной точки. Просто невозможно, лень и не в силах перевести взгляд на что-то другое. Так Баам двигался. Ему даже не нужно было особо шевелить ногами, все делали за него. Топот дружественных ног, топот ног врага за спиной — все слилось в одно не важное. Только шарик снега на рукаве и ничего больше. А потом все упало. Шарик снега превратился в гигантскую лавину, все стало белым. Баам кубарем покатился по наклонной в лесной овраг. Кто-то поскользнулся и уронил его. — Черт, Баам! Ванг-Нан, мы должны помочь ему! — Кун, мы не успеем! Скорее, они его не заметят! Баам не видел, но слышал, как Кун еще немного помялся на краю оврага, затем пробормотал обещание вернуться и бросился за Ванг-Наном. Следом пробежала еще пара человек. И стихло. Ветер ныл в дуплах, прокрадывался туда и там сидел, рефлексировал; скрипел в ветвях, сдувал слипшиеся в снегу волосы Бааму на лицо. Он чувствовал языком вкус холода. Снег был пресным, не горчил — просто растворялся и смывался. Притом все равно сохранялось чувство, что ты ешь что-то отстраненное, как будто настоящая форма и текстура прячутся где-то за пределами знаний. Баам не знал, сколько лежал так, не двигаясь. Тело онемело, и чрезмерное тепло внутри остывало. Кажется, его снова заметало. Прогноз погоды не обманул: буран оказался ненормально сильным. Он съежился, стараясь сохранить последние капли тепла. Аккуратно подул на покрасневшие и опухшие руки, но сделал только хуже, когда выдох закончился, — задубевшие пальцы просили больше. «Нужно идти. Надо бежать. Убежать поскорее» Старое напоминание подало сигнал. Что-то не забывается, дает о себе знать и зудит под коркой в самый неподходящий момент. Баам бросился бежать. Не зная куда и зачем, он просто побежал, проваливаясь в снегу по колено. Бег был похож на пытку, каждый шаг давался со страшным трудом. Напяленные наспех тряпичные кроссовки промокли до последней нитки, то же произошло и с джинсами. Без куртки, без всего Баам бежал по незнакомому лесу. Мороз змейками полз по коже. Баам временами спотыкался и сваливался в наст старого снега, потом вставал, касаясь сугробов голыми руками, которые уже ничего не чувствовали. Иногда кренился носом до самой земли, шатался в предательской снежной мгле. Лес давил на него со всех сторон. Ни единой души, он оставлен в полном одиночестве с собой наедине. Перед глазами неменяющаяся картина: белое и черное. Черное небо, наглухо закрытое грязно-коричневыми облаками, оно касалось черных веток, торчащих выпотрошенными костями. Белоснежная завеса клинков снега закрыла вид, будто она сработалась вместе с тревожной тьмой в глубине за каждым сучком. Впереди не было спасительного света. Только ночь смотрела на Баама своими черными глазищами, запугивала и заставляла его бредить, словно за каждым стволом скрывается опасность. Из легких выбило весь воздух, стрельнуло болью в позвоночник, передалось по рукам, ногам в малейшую мышцу. Темно. Страшно. Нет сил. Что хуже: пещера без выхода или ночной лес в буран? Баам снова споткнулся, но на этот раз встать не смог. Усталость всецело нахлынула на него. Ладони и колени уперлись в рыхлый снег, мороз пробил его насквозь. Это все? Он так просто растворится в небытие, по своей вине заблудившись в лесу? — Ты жалок. Баам в панике оглянулся. Он только что слышал голос? Откуда? — Никогда бы не подумала, что ты серьезно превратишься в это. Снег, повинуясь кому-то или чему-то, перестал беспорядочно хлестать и начал стремительно стягиваться в одну воронку. Медленно обретая расплывчатые очертания, из ничего выходил человек, или его остатки — аморфная, безликая масса в белой холодной пыли. Ветер, проникновенная стужа, хлопья снега — все выступило в ней. — Рахиль… — невольно сорвалось с губ. Баам спохватился: он никогда раньше не слышал этого имени и в жизнь такого человека не знал, так почему же, почему оно так до боли знакомо? — Давно не виделись, Баам, — наискось сквозь то, что подразумевалось быть лицом, прошла издевательская ухмылка, — с тех самых пор, как ты все уничтожил. Пурга гоняла мысли по снегам. А те, в свою очередь, мешали и мешали чувства. Внутреннее состояние Баама обрело форму во внешнем, в то время как его самого смело эмоциями подчистую. — Что это значит? — прошептал он. — Ах да, ты же все забыл, — мутные полосы губ осклабились. — Забыл, но по лицу вижу, что не все потеряно. Баам сглотнул. Неумолимо надвигавшийся слон воспоминаний не отставал, по пятам следуя за ним. Что будет, когда он вспомнит? — Тогда скажи, кто ты. — Не буду, — она качнула руками, больше напоминавшими две снежные полоски в пространстве. — Мне невыгодно вытаскивать твои воспоминания наружу. Я здесь с одной целью — уничтожить все. — Ты… — Баам опустил глаза на свои чернеющие от обморожения руки, сделал протяжный, нервный выдох, стараясь не смотреть вперёд. — Это ты лишний человек. Из-за тебя нагрянул буран. То, что он назвал Рахиль, не торопилось с ответом. Завывания вьюги неразборчиво бормотали Бааму в уши, закрадывались под свитер и выдували оттуда последние остатки тепла. Ему не нужен был ответ. Он рывком поднял онемевшую шею — Рахиль, испускающая из себя сотни и тысячи тугих волн хлопьев снега, крутившихся по невозможным траекториям, занесла над ним руку. Всё. — Тебе конец. Ты наконец умрешь, твои друзья пойдут следом на дно за тобой. Справедливость восторжествует. Его чёрные пальцы, белый снег, чёрное небо и белая рука смерти перед глазами. Черно-белый мир, и слон в нем бежит. Сейчас он пропадет, замерзнет насмерть по пьяни. Стыд. Ни он, ни его друзья не выберутся живыми. Сколько их там побежало от Захарда? Баам даже не смотрел, он был настолько занят своим эгоизмом, что позабыл. Дыхание участилось, голова затряслась, как у болванчика. Баам отчаянно пытался вытряхнуть из себя осознание, что во всем этом однозначно и только его вина. Больше ничья. Слон бежит, земля трясется. Ему надоело стоять посреди комнаты. Мысли и память постоянно старались обогнуть его, словно он камень посреди реки. Смерть стучится в двери, перекрывает обзор рукой из снега. Он не может пошевелиться, наверняка уже ноги почернели. Холод не чувствуется. Видно только образ Рахиль и верхушки голых дубов. Какая это стадия обморожения? А впрочем, не важно. Он знает кое-что получше.

Стадия пятая — принятие.

Баам заснеженными ресницами закрыл глаза. И слон наконец ворвался.