Вселяющий Дьявола

      Ямагучи сидит на стареньком скрипящем кресле, его ноги закинуты на стол, и колёсики издают неприятный писк каждый раз, как он покручивается из стороны в сторону, закинув голову назад, пялясь в желтоватые пятна на потолке. Дым от сигареты разносится во все стороны, покрывая небольшое помещение лёгким туманом, от которого и глаза щиплет, и нос неприятно морщится, но, когда он же заполняет внутренности, душит лёгкие, согревает грудь, становится как-то насрать.       В той небольшой каморке, что Тадаши гордо называет приёмной, света почти нет. Голая лампочка на потолке, держащаяся за счёт того же самого провода, что качается всё сильнее с каждым порывом ветра, изредка моргает, на доли секунды принося в помещение кромешную тьму, какая бывает только в жутких черно-белых фильмах 30-ых годов. Очень уж всё сейчас походит на историю Франкенштейна: полутьма, полусвет, полудождь, полугроза, полуночь, полудень, полулето, полуосень.       Полужизнь.       Полусмерть.       Время уже давненько перевалило за полночь, из приоткрытого окна внутрь проникает холодный августовский воздух, гоняя мурашки по телу. В этом году лето началось рано, оно душило своим жаром большую часть дней, а ночами становилось до ужаса холодно; так, что в пору зубами стучать, да кутаться в старенький свитер, пахнущий кошками. Именно так обычно бывает в пустынях.       Но Ямагучи не кутается, а сидит в своей слишком большой футболке с лейблом группы, существовавшей больше полувека назад, и лишь изредка ёжится. Он заполняет холод внутри одной сигаретой за другой, и кто-то мог бы сказать, что это совсем уж не профессионально, но это его салон, это его помещение, здесь царят исключительно его правила, а значит, вместо цветов на подоконнике и сертификатов о прохождении курсов тату-мастеров, в каждом углу стоят пепельницы переполненные окурками, потому что парень курит много, часто, в самых разных местах своего салона: от подоконника, где он разглядывает пробегающих мимо людей, до стойки, сидя на ней слишком высоко, размахивая ногами в разные стороны; от пола прихожей, лёжа на большом ковре и читая научную фантастику 20-ого века, до пропахшего чернилами дивана, с кучей царапин и нашивок, смотря телик с самыми значимыми ужастиками своего времени.       Тадаши курит много, курит везде, и, если кому-то это не нравится, он всегда может пойти в любой другой салон.       Ямагучи арендовал это место около трёх лет назад. Копил вместе с друзьями долгие месяцы, подрабатывая в маленьком клубе по соседству в ночь. Он всегда мечтал заниматься татуировками, только вот всё никак не клеилось. На машинку он заработал ещё в старшей школе, долгое время тренировался на кусках мяса – воровал из холодильника свинину и курицу, набивал руку, пытаясь воссоздать на мёртвой плоти всё то, что только мог найти на просторах Пинтереста, а мать потом много кричала на него, злилась, запирала дома, лишала ужина в отместку за испорченную еду. Тадаши это не волновало, потому что после этого он ещё долго любовался фотографиями на своём телефоне, где на куриной грудке красовалось сердечко, а на свином окороке – самолётик, идеально ровный, до тошноты равномерно-чёрный.       Первую свою татушку на человеке он набил для Хинаты и Кагеямы. Тобио, может, и не согласился бы пойти портить своё тело к ещё совершенно не готовому к чему-то подобному Ямагучи, но вот только его парень, – гиперактивный и бесконечно поддерживающий, – сказал, что не станет бить ни у кого другого, когда под рукой есть невероятно талантливый лучший друг. Иногда казалось, что Шоё верит в Ямагучи гораздо больше, чем он сам, и, наверное, так оно и было. Хината устал смотреть на замученное мясо бедных животных, убитых, явно не для экспериментов с чернилами, да и постоянные домашние аресты, что неизменно прилетали за подобные выходки, раздражали, не давали сходить на новый классный фильм. Вот и повёл он своего парня на совместную татуировку к другу.       Это было опрометчивым решением.       Не потому, что Тадаши выполнил свою работу плохо. Но два волейбольных мяча, теперь, спустя годы, красовавшиеся на запястьях двух мужчин, потребовали целого дня. Ямагучи бил по сантиметру в час, делая постоянные передышки на газировку (тогда он ещё не знал о волшебной силе сигарет) и какую-нибудь глупую историю от Хинаты – в такие моменты разговорчивость друга казалась благословением. Зато работа была выполнена идеально, и даже Кагеяма, успевший сбегать для них за пиццей и дважды вздремнуть, отметил, что это того стоило. Эти волейбольные мячи так и остались единственными татуировками на теле Тобио и Шоё за всю жизнь, но именно они стали толчком для Тадаши к тому, чтобы окончательно решить, кем он хочет стать в будущем.       Ямагучи честное слово пытался работать в других тату-салонах, но, если честно, везде-то там было отстойно. Курить – нельзя, шутить с клиентами – тоже; язвить и вышвыривать из помещения, покрывая трехэтажным матом… ну, в общем, как выяснилось, за это даже увольняют. Все салоны были тошнотворно-белыми, с цветами на подоконниках и бабочками на обоях, будто бы они зайчат продавали, да щеночков предлагали покормить, а не чернила под кожу ввести. Да и эскизы его, почему-то, никому не нравились, а потому Тадаши неустанно приходилось переходить с сердечек к пошлым фразочкам, таким заезженным, что аж блевать тянет.       В общем парень не оценил этого ни на первом курсе университета, ни на втором.       Это место, где сейчас Ямагучи устало потягивает сигарету, выдыхая дым прямо в потолок, он заприметил сразу, как только первый раз вышел на перекур, работая в клубе по соседству. Здесь было темно, окна матовые, дверь – железная, крыльцо в викторианском стиле, перила ржавые и потрескавшиеся, а фундамент, возвышавшийся на добрые полметра – чёрный, разукрашенный граффити, испачканный в неоновой краске, потрескавшийся и испещренный дырами. В общем идеально. Всё то, о чем он только мог мечтать.       Престарелая хозяйка, сдававшая это место раньше для игр в бинго, сразу сказала Ямагучи, что тот может всё это закрасить, потому что магазинчик долгое время был закрыт, а местная ребятня – те ещё засранцы. Но сам парень наотрез отказался. Наоборот, еле выступавшие вперёд колонны он тоже покрасил в чёрный, специально много обивал по бокам, чтобы придать более потрёпанный вид, а местным детям даже купил целую коробку баллончиков и разрешил делать с внешним видом заведения всё, что только придёт им в голову. Результат так понравился Тадаши, что он даже потом угостил каждого из мальчишек мороженым, и теперь они частенько забегали к нему внутрь, чтобы показать свои новые творения и угоститься газировкой.       Делать ремонт внутри Ямагучи позвал Хинату, Кагеяму, а также ещё несколько своих близких друзей. Они провели добрые три месяца лета, не вылезая наружу, поедая одну лапшу быстрого приготовления, слушая старый рок 80-х и старательно крася стены в чёрный, а потом рисуя на них жутких монстров, которые только могли в голову прийти. Спали все вместе на большом футоне в комнате, на втором этаже. Сейчас это, конечно, уже была спальня Тадаши, которая по совместительству являлась гостиной и, огороженной лишь небольшим выступлением – кухней. Но тогда это была пустая комната с серыми стенами и раковиной, в которой ни горячей воды не было, ни холодной толком – лишь заржавевшее варево. Тогда у них не было обогревателя, но им и не нужно было – на улице жарко, да они и не спали толком, только слушали жуткие истории Танаки, да играли в монополию, где неустанно побеждал Нишеноэ.       Им было весело ходить по барахолкам всего Токио, искать там более или менее приличную мебель, торговаться с продавцами. Было сложно нести этот старый диван через весь город, очень стыдно наспех засовывать его в вагон метро и очень-очень смешно – сидеть прямо на этой старой развалюхе, окружёнными непонимающими взглядами пассажиров. Было забавно делать перестановку, было запарно самостоятельно стирать мебель, и это было по-настоящему блаженно – засыпать на собственном футоне, не слыша храпа Рю, не чувствуя постоянных пинков от Нише и не пытаясь игнорировать то, как Хината и Кагеяма пытались «незаметно» поцеловаться. Было восхитительно знать, что прямо под тобой спят друзья на мокрой софе, а на утро слышать жалобы на боль в спине от выпирающих пружин и знать, что сегодня, – слава духам, – удалось попасть в ванну первым.       Последним штрихом была вывеска, для которой Ямагучи нашёл место ещё в тот самый первый день, как заприметил это место – прямо под дверью теперь красовалась большая неоновая светящаяся надпись «Вселяющий Дьявола*», ради которой Тадаши полез на стремянку. Он тогда себе ногу вывихнул и рукой ушибся, потому что Хината решил напугать Кагеяму, державшего лестницу. В его оправдание стоит сказать, Тобио и впрямь очень смешно испугался, и пусть открытие пришлось перенести на неделю, зато Шоё ему тогда целый ящик пива приволок и пачки три сигарет, пока тот валялся бесцельно в кровати на больничном, пересматривая старые ужастики в сотый раз.       Да, с того времени прошло очень много лет. Теперь Ямагучи учился на последнем курсе института, друзья больше не жили с ним: Хината и Кагеяма съехались, Нишеноэ стал либеро в местной команде по волейболу, нашёл себе какого-то громадного аса и теперь каждый месяц приходил в его сопровождении набивать новые татуировки (Асахе кстати был неплох, если не считать того факта, что с Юу они совсем не были похожи), а Танака нашёл компанию, в которой теперь рубил большие деньги, ушёл из университета, снял квартиру в самом центре и на их встречи приезжал теперь на дорогущей тачке. Раньше они были мальчишками, которые только переехали в новый большой город, им не было здесь места, они упорно пытались найти его и каждый боролся ради этого всей душой и телом, а теперь… теперь они уже мешают кому-то другому отвоевать своё место здесь.       Они по-прежнему постоянно виделись, вместе выпивали в барах, вместе играли в монополию по ночам, но больше не было той неуёмной энергии, что вела их в рассветный час к храму, в ночи к фонтанам, чтобы искупаться, когда горячей воды нет, и не было чего-то, что заставляло их уехать на выходные к морю, ничего никому не сказав, просто сесть в старенькую машинку Рю и спрятаться от мира, что упорно не хотел их принимать.       Но даже если та энергия куда-то пропала, оставляя место чему-то новому и неизведанному, тёплому и более осознанному, это место навсегда сохранит воспоминания о тех днях, когда они были беззаботными первокурсниками, спящими на одном общем футоне и питавшимися уничтожающей желудок дрянью. Это место навсегда останется одним большим воспоминанием, которое сейчас утекало сквозь пальцы.       На столе перед Ямагучи лежит письмо от домоправительницы. Он не оплатил аренду в этом месяце, задерживал уже больше, чем на две недели. Скоро его ждёт выселение, если в ближайшее время он не найдёт недостающей суммы. Поэтому Тадаши нервно курит. Поэтому сидит с открытой дверью допоздна, ожидая клиентов. Поэтому не спал уже добрых две недели, как только понял, что может потерять любовь всей своей жизни – свой тату-салон.       Старый рок из специально купленных на блошином рынке ветхих колонок сменяется не менее старым рэпом, исполнитель старательно зачитывает строчку за строчкой, заставляя кивать головой в такт, когда дверь распахивается, пропуская внутрь ещё больше морозного воздуха. Ямагучи даже не дёргается, не смотрит на дверь, только выпускает вверх, прямо в потолок, новый клуб дыма, когда на пороге показывается тройка пьяных в стельку мужчин. Они смеются, хватаются за стены, висят друг на друге, как мешки с г… с чем-то не очень приятным. И Тадаши морщится, но всё же поднимает глаза.       Их трое, и они все до ужаса высокие. Первым бросается в глаза парень с серо-серебрянными прядями. Наверное, в любой другой момент своей жизни эти патлы торчат во все стороны, развиваются на ветру и выглядят даже симпатично, но прямо сейчас они то ли потные, то ли замёрзшие, и падают на лицо мужчины, как сосульки, что выглядит более, чем просто неопрятно, и даже слегка жалко. Глаза у незнакомца большие, как у какой-нибудь птицы, руки длинные, да и сам он весь какой-то долговязый, немного несуразный, смешной и угловатый. Он первым выскальзывает из хватки друзей (роняя одного из пьяных товарищей прямо на пол) и начинает метаться по комнате, пожирая глазами постеры на стенах, фотографии татуировок, разглядывая целые картины из граффити, прыгая и восхищаясь так громко, что уши вянут.       Упавший на пол собрат по несчастью, – второй экспонат сегодняшнего представления, о котором Ямагучи не просил, – громко смеётся. Инцидент с падением его только ещё больше раззадоривает – может, дело в ковре, который укрывает собою каждый сантиметр пола и значительно смягчает падение (пусть куплен и был совсем уж не для этого), а может в Ириске – кошке, которых в салоне Тадаши было много. Она подходит к пьяному незнакомцу, сначала нюхает, а потом начинает тереться мордочкой о тело пьяницы. Мужчина переворачивается на спину, тяжело дышит, но продолжает смеяться, то ли пытаясь увильнуть от ласки животного, то ли, наоборот, взять на руки. У этого парня волосы тоже в беспорядке, они смольно-чёрные, и чёлка, падающая на левую сторону лица, прилипла от пота. Незнакомец неустанно пытается сдуть её, потому как пряди лезут в рот, но та прилипла намертво, а двигать руками, чтобы избавиться от непослушных волос, очевидно, выше его сил сейчас.       Последний экспонат сегодняшнего цирка уродов стоит в дверях, цепляется за косяк и то ли смеётся, то ли хмурится. Волосы у этого парня пшеничные, почти белые, отливающие сразу и золотом, и серебром, и почему-то совсем не липнут к лицу, будто бы он и не вспотел, хотя тоненькая капелька пота игриво стекает по шее, обращая внимание на паутинку вен. Лицо у незнакомца вытянутое, строгое, с чёткими чертами и резкими углами – выразительно острые скулы, низкий угловатый подбородок, тонкие, но нежные губы, узкие брови, умеющие придать лицу такой вид отвращения и презрения к всему происходящему, что свет ещё не видывал, а актёры со всего Голливуда могут мечтать о подобной выразительности лица. Большой лоб, чистая кожа и ровный нос, на котором примостились очки в толстой чёрной оправе, но они почему-то совсем не делали из мужчины заучку или ботаника, подобных которым в школах обычно головой в унитаз опускали, а, наоборот, придавали какой-то сомнительной элегантности, очень завораживающей эстетичности, почти волшебной загадочности.       Ямагучи тяжело сглатывает, выпрямляясь на стуле, снимая ноги со стола, и глаза как-то сами собой застывают на незнакомце. Он еле стоит, но Тадаши чувствует, что от него исходит какая-то такая сила, которую он не сможет побороть даже в самом своём трезвом состоянии. А мужчина стоит, улыбается как-то хитро и заговорщицки, протирает глаза, и внутри что-то само собой ёкает.       К блондину подходят Пушинка и Ворчун. Первая ещё совсем котёнок, которого Тадаши подобрал на свалке за салоном, она мяукала и отчаянно изголодалась, тело её матери было разорвано и избито, и оставалось только надеяться, что это сделали местные собаки, а не безжалостная ребятня. Пушинка прожила в салоне не больше месяца и до сих пор до ужаса боится любого незнакомца, что приходит сюда – прячется под диван, только хвост неумело торчит наружу. Это ужасно расстраивает Хинату, который отчаянно и безоговорочно хочет быть друзьями со всеми живыми существами, и страх конкретно этой заставляет мальчика стараться с каждым разом всё сильнее, принося малышке всё новые и новые игрушки, всё новую и новую, с каждым разом всё более изощренную пищу.       Ворчун же – старый и вредный кот, которого Ямагучи забрал больше года назад из приюта. Его собирались усыпить, потому что никто не хотел брать старого пердуна, который не побрезгует укусить или поцарапать, лишь только что-то пойдёт не по его желанию. Но Тадаши не сдался, когда одногруппница позвонила и попросила приютить животное, пока ему не найдётся хозяин. Никто так и не объявился, но парню удалось найти подход к вредному существу – он вообще всегда был хорош в том, чтобы подружиться с людьми с самым премерзким характером из всех – вот и оставил кота себе. В отличие от Пушинки, которая была маленькой и очень пушистой (неудивительно, да?), белой с ярко-рыжими пятнами по всему телу, Ворчун был большим, жирным, смольно-чёрным с маленькими белыми носочками на лапках и такой же белой кисточкой на хвосте. У него были длинные усы и острые когти, которые, честно сказать, иногда Тадаши побаивался стричь, а потому так и оставлял, молясь, чтобы сегодня ночью животное не приютилось у него на животе, как любило это делать.       В общем оба создания не особо любили людей, и Ямагучи даже слегка заволновался, когда котёнок и большой кот подошли к блондину и стали обнюхивать его. Тадаши не злой, но в этот момент точно понимает – если незнакомец испортит его многогодовую работу над поведением животных, если как-либо напугает робкую кошечку или разозлит и без того злого кота – парень выкинет симпатичного пьяницу без лишних колебаний, покрывая благим матом его и всю его семью. Но вместо этого незнакомец, пусть немного морщится, позволяет себя обнюхать, а когда два пугливых и недоверчивых существа по обе ноги от мужчины начинают тереться о его штанины (мокрые и, очевидно, пахнущие улицей), Ямагучи готов поклясться, его сердце прямо сейчас и остановится.       — У Вас здесь кошки. — Голос разрезает тишину комнаты слишком резко, полностью обращая всё внимание присутствующих на себя, нагло перебивая престарелую женщину из магнитофона, задумчиво тянущую гласные под звуки саксофона. Язык у блондина слегка заплетается, но даже сквозь эту пелену алкоголя Ямагучи может слышать, как низок голос незнакомца, как он обволакивает всё вокруг, словно музыка, какой он тягучий и вязкий, будто бы в нём можно утонуть, словно в болоте или зыбучих песках.       Он тяжело дышит, пытаясь собрать мысли в кучу, и начинает прибирать беспорядок на столе, чтобы хоть как-то успокоиться.       — Ага. — Небрежно произносит он, отодвигая пепельницу с недокуренной сигаретой в сторону.       — Почему они здесь? — Голос звучит требовательно, и, может, это слегка опрометчиво, но, если бы прямо сейчас именно этот пьяный баритон приказал ему снять штаны и подставить зад, Ямагучи, пожалуй, сделал бы это.       Не подумайте, он не извращенец, вовсе не влюбился с первого взгляда и совсем уж не любил беспорядочные половые связи. Просто нравится, когда трахают жёстко, бескомпромиссно, горячо и нагло. Ну каприз у него такой, ну любит он быть подстилкой и пассивом, что с того? Кто посмеет его осуждать за это? Секса у него не было уже одни духи знают сколько, всё время уходит на салон и учебу на культуролога, разве это так уж страшно, что он чуть-чуть хочет потрахаться? Конечно, Тадаши не станет спать с этим идиотом, просто нельзя было не отметить, что тот красивый и сексуальный. Это было бы просто грубо с его стороны и по-настоящему глупо игнорировать очевидные факты. А Ямагучи не был глупцом.       — Потому что я не хочу, чтобы они были одни, пока я работаю. — Тадаши удаётся сказать это спокойно, но глаз от бумаг он не поднимает, а только делает в ежедневнике пометки о покупке нового корма для кошек. В конце концов, он работает здесь уже несколько лет, и, если этот парень думает, что может так с ним разговаривать – чёрта с два! Как минимум потому, что эти вопросы Ямагучи слышит ежедневно, а как максимум – он не будет распинаться перед каким-то пьяницей.       Блондин кивает, будто бы ответ Тадаши более чем исчерпывающий или резонный, после чего аккуратно переступает животных, преградивших ему путь, и уверенно направляется к стойке, за которой сидит хозяин заведения, но прежде, чем приблизиться к столу вплотную, пинает своего валяющегося на полу друга, и ворчит между делом:       — Поднимайся, Куро, хватит позорить меня.       Ямагучи тихо прыскает, думая, что этот блондин совсем уж необычный экземпляр. Да, он качается из стороны в сторону, язык его заплетается, да и по глазами видно, что каждые пол минуты мысли его улетают в какое-то совсем уж другое место, нежели то, где они все сейчас находятся. Но в то же время парень серьёзен, нить разговора не меняет, не теряет, да и совсем уж не похож на своих смеющихся друзей. Умел ли этот парень вообще смеяться? Кажется, он лишь изредка приподнимал уголки собственных губ, а чаще вообще только хмурился и недовольно кривил лицо, будто бы вместо слюны у него во рту выделялся лимонный сок. Таким он был. Совсем уж не пьяным, казалось бы, и очень недовольным, когда выпьет.       Что же он тогда вообще здесь делал?       — Да ладно тебе, Цуки, они же такие милые! Смотри, этот похож на Кенму! — Куроо, – как Ямагучи выяснил из речи блондина, – поднимается с пола. Надо признать, далеко не с первой попытки, и тут же приземляется на старое кресло, издавшее закономерный скрип, стоит массивному телу брюнета упасть в него. Мужчина берёт с собой на руки Ириску, поглаживает её за ушком, у его ног устраивается Пушинка, а на колени прыгает Бору*, – молодой рыжий кот, которого Хината и Кагеяма подарили другу, когда решили съехать, – и Тадаши вынужден признать, кошки очень любят этого Куроо, будто бы принимают за одного из своих.       — Не зови меня Цуки, — мужчина кидает эту фразу небрежно, даже не смотря на друга, и застывает посреди приёмной, будто бы не решаясь двинуться дальше, окидывая помещение оценивающим, брезгливым взглядом. — И сколько их здесь ещё?       — Один котёнок и два взрослых кота, — Ямагучи фыркает в ответ. Он привык к таким вопросам, а потому глаз не поднимает, только достаёт книгу для записей на сеанс и начинает переписывать из телефона имена тех, кто успел позвонить сегодня. Их немного, и этого не хватит и на половину той суммы, что он задолжал.       Когда Ямагучи поднимает свой взгляд, то понимает, что незнакомец находит уже прямо над ним – он облокотился руками о стойку и наклонился настолько, что уже заглядывает прямо во внутренности стола. Цукишима находится близко, слишком близко к лицу Тадаши, его дыхание обдаёт конопатые щёки, а аромат спиртного вперемешку с духами обхватывает всё тело целиком, но блондин даже не смотрит на хозяина заведения. Он осматривает внутренности стола, взгляд его останавливается на пепельнице и тут же вспыхивает то ли презрением, то ли отвращением, то ли всем сразу.       — Ты куришь.       Ямагучи фыркает. Вся та магия страсти, пылавшая между ними всего секунду назад, вдруг испаряется от одной этой фразы. Как предсказуем этот парень. Может, пьяное его состояние отличается от того, к чему Тадаши привык, но вопросы его ни сколечко не изобретательны. Скучны, как в общем-то и он сам.       — Как наблюдательно с твоей стороны, — Ямагучи усмехается, откидывая прядку волос назад, подпирая подбородок рукой, и в глазах его горят игривые искорки. Он не отстраняется, не спешит избавиться от лица напротив, в паре сантиметров от его собственного, а только насмехается, чувствуя превосходство. — А ты случайно не детектив? Сам Шерлок Холмс у нас в Токио объявился. Чем обязаны такой честью? Неужто кто-то твою девственность украл?       Цукишима не выдерживает первым. Отстраняется, увеличивая расстояние между ними, но глаза его такие же хитрющие и зловещие, какими и были. Он смотрит на Тадаши сверху-вниз с толикой превосходства и удовлетворения, будто бы впервые в жизни кто-то дал ему отпор.       — Курить на работе, это немного непрофессионально, не находишь?       — Может быть, — Тадаши пожимает плечами и откидывается назад, на спинку кресла. Он складывает руки в замок у себя на животе, легонько крутится из стороны в сторону, давая понять, что этот диалог такой же скучный и неинтересный, как и личность гостя напротив. (Может, это и было не совсем правдой, но кто запретит ему соврать, когда приглянувшийся парень – мудак тот ещё?)       — Ты так говоришь, будто бы в этом нет ничего такого.       — А ты так говоришь, будто бы имеешь право читать мне лекции в моём же салоне. — Ямагучи парирует быстро, и у них разгорается нешуточный спор. Нешуточный спор в одиннадцать часов ночи. Нешуточный спор с пьяным, совершенно неспособным на это человеком. Нешуточный спор с покупателем в присутствии других людей, его друзей. Спор, в которых раньше Тадаши никогда не принимал участия, а просто вышвыривал гостей на улицу. Что ж, ночь открытий, так, кажется, говорят?       — Ну знаешь, покупатель всегда прав и все дела… — Цукишима насмехается, а Ямагучи скалится.       — Если покупателю что-то не нравится, он может проваливать на все четыре стороны, в ту дыру, из которой выполз.       — Именно так я и сделаю, не сомневайся. — Голос блондина звучит почти что обижено.       — Да ты в таком состоянии вряд ли выход отсюда самостоятельно найдёшь! — Ямагучи не знает, почему его это так сильно заботит.       — Моё состояние – не твоя забота!       — Моё курение и кошки – тоже не твоя забота!       Цукишима сжимает кулаки, что-то злобно бубнит себе под нос и уже разворачивается, собираясь уходить, но тут со своих мест подлетают другие два незнакомца, всё это время испуганно наблюдавшие за картиной. Куроо продолжает держать на руках Ириску, и Ямагучи, даже привставший с собственного места, чтобы понаблюдать за картиной, на секунду уверен, что этот брюнет может забрать белую кошечку с собой, забывшись (а парень этого не простит). Тецуро кладёт руку на плечо разозлённого блондина, а Бокуто преграждает путь, хватая парня за обе руки. Они будто бы и впрямь не хотят уходить, будто бы прячутся от чего-то.       — Цуки, постой, посмотри какие у этого парня крутые работы!       Седовласый указывает рукой на фотографии на стене, и Ямагучи громко, самодовольно усмехается, скрещивая руки на груди. Он выходит из-за стойки, облокачивается на неё спиной, жадно наблюдая за картиной. Цукишима на это действие мастера только больше хмурится и ведёт плечами, пытаясь скинуть руки друзей с себя, но Бокуто хватает бледные ладони крепче и тащит Кея к стене:       — Ты же давно хотел татушку, а эскизы этого парня – всё то, чего ты хотел!       — Ты подписан на его инсту несколько месяцев, неужели ты упустишь шанс! — Голос Куроо пытается звучать тише, но в мерзлоте ночи при полном отсутствии каких-либо звуков он звучит оглушительно.       Ямагучи позади них прыскает в кулак и пытается скрыть тот факт, что щёки его наливаются румянцем. Цукишима стоит к нему спиной, но Тадаши видит, что уши незнакомца тоже горят и не просто розовым оттенком, а настоящим бардовым, как кровь или клубника. И это кажется ему достаточно милым.       — Какой же ты придурок, Куроо, — бубнит Кей себе под нос, но Тадаши слышит, слышит всё, слышит буквально каждую нотку и видит каждый взгляд, в восхищении окидывающий стену с каждой выполненной работой.       — Цуки, мы ведь совершенно случайно оказались прямо у этого салона! Это судьба, ты должен сегодня сделать татушку!       — Ты знаешь, я не верю в подобный бред, Бокуто, — бубнит себе под нос Кей, но в его спину тут же прилетает ободряющая ладонь Тецуро, заставляющая прокашляться.       — Хорошо, не веришь судьбу, поверь в факты – сегодня тебе выдали зарплату в музее и в любой другой раз у тебя не будет шанса сделать что-то столь крутое!       Ямагучи не слушает дальше. Они ещё долго препираются, но его собственные мысли оккупировали слова брюнета. Музей? Этот парень работает в музее? Интересно, кем? На экскурсовода он вряд ли тянет, да и для охранника слишком неженка. Может, гардеробщица? Да-да, точно, Тадаши легко может себе представить, как Цукишима противным голосом тянет «Без петельки не принимаем». Ему эта роль точно пошла бы.       Из мыслей Ямагучи вырывает звучный голос – друзья поворачиваются все разом, Куроо и Бокуто обхватили плечи Цукишимы, будто бы преграждая ему путь к отступлению, а сам блондин смотрит в пол как-то грустно, пристыженно, будто бы его заставляли извиниться перед кем-то, перед кем он не считал себя виноватым. Голос его звучит так же:       — Я сделаю у тебя татуировку.       Тадаши улыбается. Зло, надменно, гордо, будто бы победил в каком-то споре. А ведь так оно и было. Он реально победил.       — Это, конечно, замечательно, я польщён и очень рад, что ты справился со своим маленьким экзистенциальным кризисом, но с чего ты решил, что я захочу сделать тебе татушку?       Пугаются в буквально смысле все трое и тут же делают несколько шокированных шагов назад. Ямагучи доволен эффектом, но это длится недолго. Цукишима быстро берёт себя в руки, и на его лице вновь появляется эта хитрющая, почти садистская ухмылочка. И Тадаши не хочет себе в этом признаваться, но он хочет знать, что блондин скажет дальше:       — Не думал, что люди могут не хотеть денег.       И он попадает прямо в цель. Ямагучи тоже делает шаг назад, испуганный, растерянный, немного убитый. Он косится на стол, где под кучей папок спрятал уведомление о скором выселении, которое жгло ему глаза все эти долгие минуты.       Вообще-то это не в характере Тадаши. Он не нарушает закон, не бьёт татушки несовершеннолетним, не бьёт пьяным и накуренным, но сегодня… боже, ему нужно спасти это место любой ценой, ведь это не просто целый огромный кусок его жизни, это его мечта. Он так долго к ней шёл, столько раз занимал деньги у друзей, хранил и ценил каждый цент, каждый пенни, он создал себе здесь дом, он скучал по семье, но воссоздал свой новый мир в центре Токио. Он нашёл своё место в этом городе, и оно было здесь – в этом крошечном домике, двухэтажной студии. Он нашёл здесь всё: мир, покой, дом, радость, счастье, любовь и своё призвание. Он выполнял всю работу сам, даже мыл туалеты так, будто бы это было благословением, удачей всей его жизни, мечтой и заветной тайной сердца, самым страстным желанием.       Это место – цель всей его жизни.       Ему не нравится этот парень. Цукишима грубый, эгоистичный, наглый и очень-очень симпатичный. Он вызывает в Ямагучи те чувства, которые тот годы назад заглушил, утопил в работе. Кто бы мог подумать, что бабочки в животе и лёгкая тошнота вернутся именно на работе? Ха, как иронично, аж плакать тянет.       Тадаши не будет этого отрицать – Кей ему нравится. Он красивый, остроумный, терпит его нападки и отвечает не менее изощрённо, он не обижается и не прогоняет его, не уходит и сам. Но в то же время этот парень вредничает и язвит, будто бы сам никогда не встречал человека, способного сказать хоть слово в ответ. Но Тадаши мог ответить на каждое язвительное слово в свой адрес, он ведь прожил долгие годы в достаточно сложной семье, где ему, казалось, не были рады с самого рождения. Цукишима возвращал Ямагучи как раз в те дни, когда он ненавидел себя, когда все ненавидели его, когда рядом, казалось, не было никого, а больно было постоянно. А потому Ямагучи не собирается заводить с этим человеком ничего, кроме сугубо профессиональных отношений. Он уже побывал в семейном аду, прожил там долгие 18 лет, а после трусливо сбежал аж на другой конец страны, и ни за что на свете он не вернётся туда вновь, даже если у этого демона в обличии ангела самая обворожительная на свете улыбка.       Ямагучи набьёт этому парню тату не ради себя, а ради «Вселяющего Дьявола», но закончит это общение уже ради себя.       Тадаши тяжело вздыхает, потирая затылок, и неуверенно произносит, признавая полное поражение:       — Хорошо. Что ты хочешь?       Цукишима не медлит ни секунды. Достаёт из кармана бежевого пальто телефон, некоторое время пытается его разблокировать, долго роется внутри, отчего Тадаши уже начинает нетерпеливо и раздражённо потоптывать ногой по полу, как вдруг ему под нос суют фотографию:       — Это!       Ямагучи неуверенно смотрит на экран, где изображён эскиз большого птеродактиля, более, чем просто детального. И он узнаёт этот эскиз… Тадаши выложил это фото от силы дня четыре назад, может, меньше, и так, как работа была достаточно специфической, он и представить себе не мог, что кто-то захочет набить себе что-то подобное. Но он гордился этим рисунком, считал одним из лучших в своём профиле. Хотел ли он отдавать его кому-то такому? С одной стороны, Цукишима не заслужил чего-то настолько прекрасного на своём теле, с другой стороны, будет приятно знать, что частичка этого тела теперь навсегда будет принадлежать Тадаши.       Парень нервно сглатывает. Он чуть-чуть опускает руку с телефоном перед собой, чтобы заглянуть в большие глаза Кея, и сердце почему-то ёкает. Кожа Цукишимы холодная, а пьяный взгляд сочится уверенностью, и Ямагучи хочется кричать от таких разных желаний его тела и мозга: первый хочет прильнуть поближе, а второй – убежать, куда глаза глядят.       — Где ты хочешь его набить? — Тадаши говорит бесстрастно. За годы работы здесь он привык к этим фразам, так что именно они сейчас являются спасательным кругом в такой необычной ситуации.       — На ключице. Большую. От плеча до плеча.       — Ты, должно быть, шутишь, — Ямагучи улыбается в ответ, испускает сдавленный смешок, но глаза Цукишимы такие же серьёзные, какими были до этого, и Тадаши фыркает. Он разворачивается на пятках, направляется за стойку, где в компьютере находятся все его эскизы, склоняется над монитором, пытаясь найти нужную работу и не обращать внимания на пристальный взгляд серых глаз. — Это будет дорого.       — Я знаю. — Холодно парирует Кей, убирая устройство в карман.       — И долго. Понадобится не один сеанс. — Ямагучи смотрит испытующе, сквозь плотную пелену ресниц, ждёт, когда же Цукишима сдастся и уйдёт (что было бы хорошим решением для них обоих), но блондин стоит на своём.       — Я понимаю.       — И больно, — настаивает Тадаши. Уверенность вся куда-то тут же испаряется, остаётся только желание поскорее выпроводить парня отсюда и больше никогда не вспоминать об идеально-мраморной коже. Но уже поздно. Эта мраморная кожа теперь будет терроризировать его мысли и сны, и уходить она, – эта белоснежная пелена чужого сочетания клеток и тканей, – похоже, никуда не собирается, ухудшая положение Ямагучи, будто бы специально, блять. — Это ведь ключица, кости. Может быть, даже будет кровь.       — Не думаю, что это больнее сломанного носа.       Друзья ободряюще ударяют Цукишиму в плечо, хлопают по спине, но сам Ямагучи не уверен, прямо сейчас Кей делится какой-то своей очень личной историей детства или угрожает, что сломает парню нос, если тот не сдастся под напором и не набьёт ему блядского птеродактиля. И Тадаши сдаётся. Он называет сумму (по-настоящему большую сумму), сверяясь с собственным блокнотом на столе, чтобы нечаянно не завысить засранцу цену из-за злости и обиды, но тот даже бровью не ведёт и только покорно кивает. А вот брови самого Ямагучи ползут вверх. Даже половины этой суммы хватит, чтобы закрыть недостающий остаток, да ещё и останется на корм для кошек и поход в бар с друзьями, который они запланировали на выходные.       И Ямагучи благодарен. Впервые за вечер он благодарен Богу, или Вселенной, или кучке Духов, или кто бы там вообще ни сидел на этих облаках, что сегодня вечером они набухали этого идиота и привели прямо к двери его маленького тату-салона. Теперь Цукишима даже не кажется таким уж придурком, потому что, сам не подозревая того, он спасает жизнь Тадаши, он спасает его «Вселяющего Дьявола».       — Хорошо, тогда пойдём.       Ямагучи кивает, пытаясь всеми возможными способами скрыть обуревающую его радость, и, разворачиваясь на пятках, направляется в маленькую дверь позади себя. Он не смотрит на Кея, и, наверное, это выглядит слегка пафосно, будто бы новый клиент и впрямь раздражает его, когда на самом-то деле всё в точности да наоборот. Цукишима пугает его. Не своим видом или уверенностью и даже, наверное, не грубостью и надменностью, а тем, что, несмотря на это всё, заставляет бабочек внутри повылезать из плотных коконов, а живот свернуться в тугой узел. Тадаши почти уверен, что это ненормально.       Ямагучи не был девственником, но и отношений у него не было слишком давно. После последних неудавшихся он зарылся с головой в работу и не вылезал вот уже два года. Все его бывшие были чуткими, нежными, приторно-сладкими и добрыми. Они заботились о нём так, будто бы он был хрустальным. Все поголовно говорили, что такая профессия просто не для него, что такому милому и доброму парню стоит скорее заниматься составлением букетов или организацией выставок в музеях (в конце концов, зачем-то же он получал это образование культуролога). Все бывшие Ямагучи заправляли его шелковистые пряди за уши, нежно шептали на ухо комплименты, забирали из университета домой на машине и водили по ресторанам. Они делали комплименты его фигуре, робко брали за руку, укутывали в шарф, когда было холодно, и не задумываясь ни на секунду отдавали свои пиджаки.       Все они были старше Тадаши и все как один хотели научить его жизни.       По клубам они с ним не ходили, да и не приветствовали подобного рода развлечения, и пусть сходить в театр или оперу было приятным разнообразием, оно быстро наскучивало, когда хотелось танцевать под тяжёлые биты и заливать в себя новый бокал с чем-то неестественно зелёным. Все бывшие Ямагучи хмурились на новую искусно сделанную татуировку и не редко бывало ругали за новый прокол в теле. Они никогда не могли оценить новую подколку Тадаши, никогда не отвечали язвительно, никогда не ругали, и чувство юмора всегда было почему-то отличным от того, что заставляло самого парня смеяться в голос. И они никогда не любили друзей Ямагучи.       Как-то раз Кагеяма сказал, Тадаши ищет парней, которые точно не сделают ему больно так, как делала семья. В тот раз Тобио получил подзатыльник от Хинаты, и больше они эту тему не обсуждали. В основном потому, что после этого случая Тадаши так никого и не нашёл. Он старался не думать о словах друга, но иногда ночью в голову закрадывались мысли, а что, если он никогда никого и не любил? Так, как должен был бы любить своего партнёра. Что, если его просто страшат парни, которые могут сделать ему больно? Да, все эти взрослые парни, мягкие, как сладкая вата, и лёгкие, как солнечный луч, прекрасны и даже интересны, но любил ли он их?       В конце концов, все отношения всегда Ямагучи заканчивал сам, всегда уходил, решив, что это не то, что ему надо. Но что же тогда надо? Что требует его сердце? Неужели его родители столь изуродовали его сердце и душу, что теперь они оба в голос требуют кого-то, подобного Цукишиме? Грубого, ворчливого, острого на язык, мерзкого и самодовольного? Или он таким родился?       Тадаши не глупец и никогда не льстит сам себе. Он не ждёт, что кто-то изменится ради него, да и надо ли оно ему? Будет ли Кей также желанен, если станет более мягким, отзывчивым и добрым по отношению к нему, Ямагучи? И что, если Тадаши согласится на отношения с кем-то подобным? Да, сейчас это выглядит горячо, то, как они ругаются, приближаются к друг другу, непозволительно далеко заходя за тонкую грань, и тут же отдаляются, возвращаясь к немому «незнакомцы», слышат стук чужого сердца и чувствуют горячее, томное дыхание на своей коже. Но будет ли это также волшебно через месяц? Не устанут ли они от вечных перепалок?       Не то чтобы Ямагучи собирался начинать отношения с Цукишимой… тот был лишь абстрактным примером парня, который мог по-настоящему распалить огонь в душе конопатого. Непокорный, сильный, властный, знающий, чего хочет, неотступающий ни на шаг в сторону, разрушающий любое препятствие на пути. Это… горячо, невозможно этого отрицать. Но это лишь до тех пор, пока сам не становишься препятствием, и Ямагучи предпочитал оставаться в безопасности отношений с кем-то, кто боготворит его, как маленькую фарфоровую куколку, превозносит на пьедестал из сладостей и подушек, кто видит в нём принцессу, а не зататуированного бунтаря; чем кого-то, кто может воспользоваться его добротой и мягкотелостью, разбить ему сердце, сделать больно.       Ямагучи проходит в ещё более маленькую коморку, света в которой, тем не менее, гораздо больше. Здесь не так много мебели, только шкафы по периметру, уставленные кучей чернил, папок с эскизами, да разными винтажными фигурками – раритет, за который он отдал немало денег. В самом центре находятся лишь кушетка, маленькая табуреточка да машинка. Музыка из другой комнаты слышится очень приглушённо, всю тишину комнаты заполняет работающий принтер, который уже печатает нужный эскиз.       Тадаши достаёт из небольшого холодильника воду и делает несколько жадных глотков. Он не хочет пить, но ему нужно успокоиться, а вода – отлично помогает. Ямагучи дёргает плечами, когда слышит шаги позади себя, будто бы забыл, что кто-то пришёл на сеанс, а когда поворачивается, не видит никого, кроме Кея, самостоятельно нашедшего вешалку и отправлявшего на неё своё пальто.       — Где остальные? Они не будут с тобой? — В голосе Тадаши, к сожалению, слишком уж слышны нотки отчаяния, и остаётся только надеяться, что блондинистая голова слишком пьяна, чтобы это заметить.       — Ушли взять ещё выпить и отчитаться своим пассиям. Скоро вернутся.       Цукишима лишь фыркает в ответ, не замечая, кажется, ни смущения мастера по тату, ни того, как его плечи резко расслабились. Грустная часть этого расслабления заключается в том, что Тадаши рад вовсе не тому факту, что друзья Кея скоро вернутся и не оставят их наедине надолго, а тому, что у Куроо и Бокуто есть «пассии», как выразился сам Цукишима. Это радует, но Ямагучи пытается отрицать этот факт.       — Можно мне тоже? — Кей кивает на бутылку с водой в руках Тадаши, и тот только усмехается.       — В твоём состоянии, мне кажется, лучше было бы кофе.       Цукишима, кажется, даже не замечает подкола, в очередной раз будто бы упрекающего за пьяное состояние в вечер четверга (хотя сам Тадаши, признаться честно, тоже не брезговал напиваться до беспамятства в клубах), и только улыбается:       — Буду рад, если угостишь.       Ямагучи долго пялится в лицо Кея. Он, честное слово, даже не может понять, шутит тот или впрямь хочет кофе. Может, это какая-то изощрённая проверка, а, может, не смешная шутка. Но лицо Цукишимы непроницаемо, оно излучает только доброжелательность, даже если ничего общего с ней внутри парня, казалось, никогда и за всю жизнь не встречалось. И Тадаши сдаётся. Не хочет вести эту бессмысленную перепалку, не хочет гадать и пытаться узнать этого несносного козла, а только ставит воду на маленький столик и убегает по винтовой лестнице в углу комнаты наверх, в свою квартиру, где стоит подаренная Танакой на день рождение кофе-машинка.       Ямагучи не задаёт Кею вопросов, какой он предпочитает кофе, он почему-то абсолютно уверен, что ответом будет чёрный, неразбавленный ни молоком, ни сахаром. А даже если не так, он соврёт, что других сортов просто не было. Тадаши выбирает самую редко используемую кружку, в которую обычно наливает зелёный чай матери, когда та, не спросив и не предупредив, заявляется на его порог и несёт всякую чушь о продаже этого места. Ямагучи бережно несёт ароматную жидкость вниз и намеренно умалчивает о том, что от кофе сеанс может пройти более болезненно, потому что считает, Цукишима заслужил. Во всём этом был явно какой-то подвох, которого Ямагучи не понимал, а потому в ответ он устроит свой собственный. Не слишком жестокий, но достаточный, чтобы удовлетворить саднящее в груди чувство поражения при мысли, что он исполнил прихоть этого засранца.       — Раздевайся, — кидает Тадаши через плечо, внимательно разглядывая распечатанный на специальном принтере эскиз.       — Что, так сразу? Даже на ужин не пригласишь?       Цукишима усмехается, а Ямагучи только фыркает в ответ, но молчит. Если бы только Кей знал, сколько раз на дню Тадаши слышит что-то подобное, он бы точно придумал что-то более изощрённое. Если бы только Тадаши платили за каждый такой недоподкат, ему бы сейчас не пришлось терпеть этого наглеца у себя в салоне.       Так Ямагучи думает ровно до того момента, пока не поворачивается к блондину лицом. Цукишима снял свитер, и, если бы Тадаши платили за каждый раз, что он трахнул наглеца у себя в голове, он бы смог расплатиться за помещение трижды.       Кожа у Кея бледная, но в желтоватом свете лампочки она отдаёт золотом. Узкие брюки сидят слишком низко, открывают тонкую полоску чёрных боксёров, оголяют мышцы паха, игриво уходящих под ткань. Ключица у мужчины выразительная, острая, почти как те иглы, которыми Ямагучи ежедневно протыкает клиентов, и от этого кости, обтянутые тонкой кожей, так и тянет облизнуть. Цукишима худой, но руки у него сильные, накаченные, с бледно-голубой паутинкой из вен, а торс усеян таким количеством напряжённых кубиков, сколько не бывает даже в детских садах. Тадаши буквально видит, как мурашки бегают по коже Кея и тот содрогается от каждого нового порыва. В этот момент очень уж хочется согреть парня и вовсе не объятиями.       Ямагучи нервно сглатывает, чувствуя, как внизу образуется предупреждающий горячий узел, но он мотает головой и насильно тушит пожар внутри.       — Выпей кофе, чтобы не замёрзнуть. — Кидает он, отводя взгляд, перебирая на столе пять распечатанных эскизов разных размеров, но в ответ слышит только смешок.       — Было бы легче, включи ты здесь отопление.       — Никто не собирается включать ради тебя, неженка, отопление в августе, — Тадаши усмехается, не может сдержать улыбки, потому что эти интеллектуальные препирания ему нравятся, раззадоривают, подстёгивают. — Или что, боишься, что сосочки отпадут от холода?       Он косится через плечо на Кея, но тот только закатывает глаза, покорно беря в руки кружку с горячим напитком.       — Ой, да заткнись ты, Ямагучи.       И Ямагучи затыкается.       Они долго подбирают эскиз подходящего размера, долго примеряют и подгоняют, но, когда всё же останавливаются на одном единственном и наступает время переводить рисунок на кожу, руки Тадаши дрожат. Он не знает, что с ним происходит, потому что это по-настоящему глупо. За эти годы к нему приходили десятки куда более симпатичных парней, но он ни разу не чувствовал себя так. Ему предстояло всего-то, что взять гель да перевести татушку на кожу, чтобы потом обвести рисунок иглой с чернилами. Он делал так сотни, тысячи раз, но сейчас руки трясутся, ноги чуть-чуть ватные и дышать тяжело, когда запах мяты и шампанского охватывает со всех сторон.       Когда руки Ямагучи касаются кожи Цукишимы, он готов поклясться, Кей в буквальном смысле пылает. Хочется отдёрнуть пальцы, хочется прильнуть всем телом. Движения Тадаши плавные, медленные и аккуратные, а взгляд Кея сверху пристальный, изучающий, доверяющий, но совсем уж нетерпеливый. Он будто бы чего-то хочет, но парень не знает, чего именно, от того Цукишима всё больше походит на собаку – голодную, кровожадную, жестокую. И Ямагучи очень хочется узнать, что именно Кей сделает, если он не уберёт руку.       Но страх внутри сильнее, а потому он отдёргивает пальцы и прикладывает лист с рисунком к коже блондина, отпечатывая там ярко-синего птеродактиля. Давит слишком сильно, будто бы специально проверяя, насколько упругие мышцы на груди Кея, а когда глаза падают на соски, Ямагучи застывает, не в силах двигаться. Может, это от холода, но они набухли и стали твёрдыми, до одури похожими на конфетки. Их хочется лизнуть, вобрать в себя, попробовать на вкус даже больше, чем ударить самого себя по лицу за подобные мысли. И Тадаши покрывается румянцем, злится на себя, пытаясь не обращать внимания на то, что Цукишима продолжает пристально наблюдать за каждым его движением. Это не проблема, твердит он себе, он просто хочет знать о том, что будут делать с его телом, убеждает себя Ямагучи, но также тихо отмечает – Кей и представить себе не может, что с его телом могут сделать…       Тадаши отстраняется неуверенно, тут же опускает глаза в пол и твердит что-то про зеркало и проверку. Ему тяжело, он ни дышать не может, желая сделать очень много неприличных вещей, ни смотреть в глаза блондину не может, потому что слишком стыдно, потому что поверить сложно, будто бы другой парень позволяет себе думать о чём-то подобном. Но когда Ямагучи кидает короткий взгляд на Цукишиму вновь, – лишь краем глаз, лишь лёгким мазком проходится по фигуре, – пошлые мысли охватывают его целиком. Опять. Потому что Кей стоит к нему спиной, потому что его зад… ох, Ямагучи никогда не видел таких идеальных двух половинок, а ведь мужчина всё ещё в штанах, но эти чертовы бежевые брюки так обтягивают кожу, так хорошо облегают всё самое интересное, что Тадаши моментально хочется стать именно этим предметом одежды. Ему хочется хоть ненадолго, хоть пару раз в месяц, но иметь возможность прикасаться к этому телу, и дело даже не в том, что с другой стороны зеркала, в этих же самых штанах, пряталось что-то гораздо интереснее… Дело было, конечно, в самом блондине.       Ямагучи поднимает глаза вверх не сразу, но, когда вновь встречается с игривым отсветом глаз, с хитрой ухмылочкой, моментально приходит в себя.       — Тебе всё нравится? Мы можем сделать тату больше, если хочешь.       Возбуждение Тадаши легко скрыть за волнением от того, что клиенту не понравится его работа, а потому Кей верит ему. Даже на его беспристрастном лице на секунду отображается непонимание и лёгкое разочарование, и конопатому его почти жаль. Цукишима думал, что победил, и, если честно, так оно и было, но Ямагучи не даст ему знать об этом, ни за что не позволит наслаждаться, упиваться этим чувством триумфа, полного разгрома мастера по тату, потому что чёрта с два этот парень выйдет не только с его следом на своём теле, но ещё и с полным пониманием своего превосходства.       — Нет, — Кей качает головой, опуская глаза вниз, и Тадаши не может сказать точно, чем именно это вызвано. Может, сейчас парню так же стыдно за собственные мысли, как всего секунду назад было самому мастеру, а, может, он о чём-то раздумывает. — Всё хорошо. Так, как я хотел.       — Отлично, — Ямагучи улыбается, слишком сильно зажимая в руках тюбик с чернилами, которые собирался налить в баночку. Теперь ему понадобится слегка успокоиться прежде, чем сделать это. — Тогда можешь располагаться на кушетке. Ложись на спину.       Они приступают к работе, и это совсем не просто. И дело даже не в том, что первое время Цукишима шипит, тихо чертыхается и неосознанно пытается увернуться от иголки (кто бы мог подумать, что в столь спокойном парне будет скрываться такая неженка, о чём Ямагучи неоднократно язвит), а в том, что кожа у Кея холодная, напряжённая, гладкая и пахнет вкусно. Дождь, прошедший, казалось, специально по блондину, пахнет великолепно на его коже. Тадаши вообще всегда любил запах дождя, пусть это и было до пошлого банально, но на теле Цукишимы, вперемешку с мятой и чем-то очень старым, этот аромат открывался по-новому интересно, заставляя желать узнать о нём больше, почувствовать ближе, всем телом закутаться в него, оставить хоть толику на себе, чтобы, засыпая ночами, вспоминать этот момент.       Цукишима вообще пахнет интересно. Помимо мятной жвачки и ментоловых сигарет (ха, и этот парень ещё ругал его за курение), от мужчины воняет всяким старьём, а Ямагучи любит старьё. Скорее всего эти запахи связаны с работой Кея в музее, но от этого хуже не становится, наоборот, личность приобретает какой-то особенный привкус тайны, которую хочется разгадать любой ценой, изведать, как Индиана Джонс, вскрыть саркофаг, как Говард Картер*. От Цукишимы пахнет книгами, пахнет библиотечным слоем пыли, пахнет краской и лаком, пахнет антикварным старьём, пахнет по-особенному свежо и чисто, будто бы сама личность парня переносит Тадаши в главный зал Эдо-Токио*, где по периметру возведены подобия старых зданий Японии, а на небольших сценах стоят куклы в национальных костюмах разных времён.       Кей пахнет как история.       И кожа его такая же, будто скрывает за собой самый интересный, самый захватывающий сюжет в жизни Тадаши. Он пересмотрел множество старых ужастиков, перечитал кучу фантастики, побывал на десятках различных постановок, но почему-то именно эта история, именно все предыдущие годы этого человека, отразившиеся на его коже шрамами, родинками, редкими, почти невидимыми веснушками и полупрозрачными пятнами – всё это разжигает пожар внутри Ямагучи. Он хочет изучить каждый сантиметр, прильнуть к нему, сделать своим на мгновение, но позволено ему прикасаться только к тем жалким миллиметрам, которые он сейчас покрывает краской. И это раздражает, но не сильно. Сильно раздражает лишь тот факт, что, даже если Цукишима и позволит ему прикоснуться к себе, делать Тадаши этого не станет.       Проходит не слишком много времени, Ямагучи только и успевает, что обвести верхнюю часть крыла, как внутрь заходят Бокуто и Куроо. Они смеются, и от их присутствия Тадаши, как не странно, только больше напрягается. Раньше ему казалось, если рядом будет отвлекающий фактор, он не будет так сильно охвачен этим блондином, но теперь он понимает, что становится лишь сложнее, он боится, что его возбуждение заметят, а ему этого совсем не надо.       — Как ты тут, Цуки? Не больно? — Куроо подходит прямо к кушетке, хлопает Кея по ноге, пока Бокуто нагло склоняется прямо над рисунком на коже и начинает пристально его разглядывать.       — Не называй меня так, Тецуро! — Цукишима недовольно дёргает ногой, от чего всё его тело покачивается, и Ямагучи еле успевает отдёрнуть руку, чтобы не увести линию в ненужную сторону.       — Прекрати дёргаться, иначе на тебе окажется рисунок пятилетки!       — Прости, — недовольно бубнит Кей, но ухо Тадаши находится прямо рядом с тонкими губами (которые, кстати, всё это время обдавали его кожу горячим дыханием), и он всё слышит, от чего слегка дёргается. Слышать что-то подобное от Цукишимы… неожиданно.       — Выглядит потрясно! — Голос Бокуто слышится прямо над ухом Ямагучи, но тут же исчезает, убегая куда-то в другой угол комнаты, чтобы поразглядывать фигурки на полках.       Тадаши хочет ответить что-нибудь до ужаса заезженное, типа «Он ещё не готов» или «Это только начало», но голос Цукишимы перебивает его ещё даже не успевшие открыться губы:       — Ну конечно! Ты думал, будет как-то по-другому? — Голос Кея тихий, немного презрительный, будто бы его самого только что оскорбили. Но Ямагучи улыбается, как-то неосознанно покрывается румянцем, сам не зная почему. Это звучит немного… это звучит почти как комплимент, хотя парень и уверен, Цукишима скорее хотел сказать, что никогда бы не выбрал чего-то «не потрясного». Хотя даже это, не напрямую, но говорит, что эскиз Тадаши – потрясный.       Котаро, кажется, не обращает внимания на грубость друга. Он не обращает внимания на то, что Ямагучи так ни разу и не оторвался от работы, не обращает внимания на то, что Куроо вновь подхватил на руки Бору и в каком-то самозабвении гладит кота за ушком. Бокуто не обращает ни на что из этого внимания, бегает вокруг, всё разглядывает, пока не находит в углу, за ширмой, лестницу на верх.       — Что это?! — Восхищенно кричит он, будто бы впервые в жизни видит ступеньки и перила.       — Лестница, — холодно отвечает Тадаши, не желая отвлекаться от работы. Отвлекающих факторов и без того достаточно, например: напряжённые мышцы, томный взгляд, голая грудь, тугие соски…       — Куда она ведёт?! — Не унимается Бокуто, прыгая вокруг, будто бы увидел милого щенка или карту сокровищ (как не странно, он сочетал в себе обе эмоции).       — В мою квартиру.       Пожалуй, это было опрометчиво.       — А можно мне посмотреть? А как она выглядит? Там есть кровать? У тебя много подушек? У тебя есть мороженое? Я бы сейчас не отказался от мороженого! — Котаро начинает в буквальном смысле прыгать по всему периметру комнаты, нагибается над плечом Ямагучи, заглядывает в глаза, задевает пару папок на столе и роняет на пол. Его много, он шумный и оживлённый, хочет всё знать и везде побывать, и Тадаши, честное слово, представить себе не может, как кто-то подобный сдружился с Кеем. — У тебя там ещё котята?! Как их имена? В своей квартире ты тоже бьёшь? Там кто-то наверху есть? Я могу поздороваться?       Ямагучи теряется, даже на секунду отрывает руку от рисунка, не зная, что сказать. Ему некомфортно, он не запомнил и половины вопросов Котаро, а Тецуро рядом только стоит и смеётся. Тадаши не хочется грубить, потому что вообще-то Бокуто очень милый для взрослого мужика, но на выручку приходит Цукишима:       — Бокуто, сядь на место немедленно! Ты перебарщиваешь! — Он не кричит, не злится и не ругается, но голос его холодный и непреклонный, будто бы у воспитателя в детском саду. И Котаро слушается. Усаживается прямо на пол, сложив ноги в позе лотоса и слегка дёргая ими, как бабочка. Выглядит почти что мило, если не считать того факта, что всего секунду назад он почти что разнёс салон. — Акааши был бы в тебе сильно разочарован.       Последнего дополнения Ямагучи не понимает, но делает предположение, что Акааши – это отец Бокуто, потому что тот тут же успокаивается, окончательно приходя в норму. Выглядит слегка грустным, и Тадаши тает. Не может злиться на этого парня. Он чем-то напоминает ему Хинату или даже Нишеноэ, а своих друзей Ямагучи не видел уже давно. Поэтому-то он и садится обратно на свой стул, откладывает машинку в сторону и, тяжело вздохнув, разминает кисти.       — У меня и впрямь есть мороженое наверху. Хочешь?       Бокуто сразу веселеет, и Тадаши почти что бежит наверх. Да, он хотел обрадовать этого странного парня, но ещё он совсем немного хотел сбежать. Поэтому первое время он переводит дыхание, облокотившись о столешницу и тяжело дышит, сжимает кулаки и омывает лицо холодной водой. Ему тяжело. И дело не в неуёмной энергии Котаро, а в том, что Цукишима… такой! Он оказывается рядом, когда Ямагучи не знает, что сказать, понимает даже не с полуслова, а с полувзгляда, полудвижения, полувздоха. Тадаши не хочет придавать этому значения, в конце концов, кто бы не понял, что крики и прыжки помешают сосредоточенности его работы, но с другой стороны… Ямагучи не хотел думать, что именно с другой стороны только что произошло, потому что это всё его мысли, додумки мозга о том, что он хочет, чтобы Цукишима чувствовал, что он хочет, чтобы Цукишима делал, и зачастую это не совпадает с реальностью.       Тадаши возвращается назад, кидает сладость Бокуто, покорно сидящему на полу, и только сейчас замечает, что Куроо снял свою олимпийку. Помимо того факта, что Тецуро, очевидно, совершенно не холодно, что странно в такую-то погоду, Ямагучи замечает, что левая рука мужчины полностью забита, и он на секунду теряется. Кажется, там находится что-то вроде дракона в цветах, но помимо прочего есть и мелкие, другие татуировки, вроде котёнка, кажется, маленькой приставки и даже волейбольный мяч.       — Крутой рукав, — кидает Ямагучи, возвращаясь к набиванию тату на груди Цукишимы. Он надеется, что это его чуть-чуть отвлечёт, но, когда в нос ударяет знакомый аромат, а щёки обдаёт горячее дыхание, сердце вновь начинает дико биться как птица в клетке, желая вырваться наружу.       Куроо самодовольно улыбается, поправляя челку, будто бы заигрывает, но Тадаши не обращает на это никакого внимания, проводя длинную линию под ключицей Кея.       — Это ты ещё не видел татушку у меня на заднице.       Ямагучи смеётся в ответ.       — Он не шутит, — грозно произносит Цукишима, кидая яростные взгляды в друга. От чего он так зол? Тадаши буквально чувствует, как бесконечно быстро бьётся сердце в его груди. Почти так же, как сердце Ямагучи.       — Серьёзно? — Мужчина отстраняется от своей работы и удивлённо смотрит на Тецуро. Тот улыбается.       — Ага. Хочешь посмотреть?       — Куроо, прекрати, это отвра…       — Вообще-то я был бы не против взглянуть, — Тадаши перебивает Цукишиму слишком грубо и только от части потому, что ему нравится видеть злость на его лице. Это, конечно, тоже, но на это есть и более резонные причины. — Там редко бьют, и это очень сложное место. Я хотел бы посмотреть, как мастер справился.       — Видишь, Цуки, а ты говорил, подобные извращения только Кенме нравятся!       Кей в ответ только недовольно фыркает и впервые за всё время отворачивается от Тадаши, устремляя свой взгляд в стену. У Ямагучи создаётся впечатление, что он перешёл какую-то черту, но он не может толком понять, какую именно. Просто есть такое чувство, что стоило остановиться чуть раньше.       Тадаши возвращается к работе, но теперь у его лица нет тёплого, согревающего дыхания, его волосы больше не летают каждые две секунды, и в нос не летит мятный запах. Он был уверен, что это напрягало его, но отсутствие всего этого сейчас делает ситуацию неприятно липкой, будто бы грязной, неправильной. И Ямагучи буквально дёргается от мысли о том, что за какие-то жалкие полчаса успел так привязаться к чему-то мелкому и незначительному, вроде звука чужого дыхания в своих ушах. Ужасно, смешно и глупо.       Бокуто, сидевший всё это время в тишине, слишком увлеченный своим мороженым, вдруг дёргает край штанины Тецуро, и тот понимает всё без лишних слов.       — Долго ещё?       — Пару часов. — Тадаши старается выглядеть безразлично, но голос его всё равно звучит слегка обиженно, будто бы резкая отстранённость Кея задела за живое. (Это не так. Во всяком случае, он пытается убедить себя, что дела ему никакого нет, что Цукишима, всё это время так откровенно переходивший границы, а теперь просто игнорирующий его, совсем уж не волнует Ямагучи).       — Хорошо, мы отойдём, скоро вернёмся, — Куроо делает несколько шагов в сторону двери, по дороге помогая подняться Котаро с пола, но останавливается у самого выхода и отвечает на немой вопрос. — Акааши злится, что Бокуто ещё не дома, так что надо купить ему цветов или шоколада, а то будет очередной домашний арест.       И они скрываются за дверью, подтверждая уверенность в том, что загадочный Акааши – отец Котаро, пусть Ямагучи и не совсем понимает, зачем покупать отцу шоколад и тем более цветы. Тадаши понятия не имеет, где и как именно Куроо с Бокуто собираются искать в такой час подарки, но старается об этом не думать, потому что теперь шанс остаться наедине с Цукишимой не так пугает, и, возможно, совсем немного, именно его парень сейчас так отчаянно желает. Шанса побыть вдвоём.       Они сидят в гробовой тишине долго. Ямагучи заканчивает с правым крылом, переходит к другому, а Кей, видимо, позабыв про собственную обиду, возвращает дыхание на шею Тадаши и пристально следит за каждым движением. Сексуально напряжение, которое, кажется, чувствует только Ямагучи, перестаёт мешать работе и становится некоторой атмосферой, что не мешает, а только подстёгивает. Они не переходят границы, но Тадаши периодически закусывает губу, отстраняется, делая глубокий вдох, и вновь возвращается к телу, которое теперь без страха трогает. Исключительно в тех местах, надо признать, что ему положены, но это не меняет того факта, что Ямагучи достаточно и этого. Он не смотрит на Цукишиму, но чувствует его взгляд, и этого тоже достаточно, потому что строгость и холодность Кея немного походит на томность. Тадаши не уверен, что так оно и есть, но думать себе так не запрещает.       Когда Ямагучи заканчивает с формой второго крыла, он переходит к ключице, и тут уже всё становится неправильно сложно. Тянуться к этой части тела Цукишимы неудобно, приходится наклоняться, конечности устают, он тяжело дышит, совсем забывая про всю прежнюю страсть в момент и всё чаще отстраняется, вздыхая. Когда Тадаши в очередной раз растягивает спину, пытаясь унять боль в мышцах, он вдруг чувствует чужую ладонь на своём бедре.       — Ты можешь сесть на меня, если хочешь.       Голос Цукишимы звучит оглушительно громко в тишине ночи. Они давно выключили музыку – от неё болела голова, а Куроо с Бокуто так и не вернулись. Потому сверкающие глаза Кея и привычная холодность на его лице пугают, а ладонь на бедре ощущается, будто ожог. Тадаши хочет отступить в бок, но не может, только трясётся, как осиновый лист на ветру, думая, чем подобное может закончиться.       — Что? — Он выдыхает вопрос, но он и на буквы-то мало смахивает. Скорее на испуганный, нервный вздох или смешок, будто бы кролик столкнулся нос к носу с волком.       — Давай, так будет гораздо удобнее.       Кей не ждёт, подхватывает ноги Ямагучи и перекидывает одну из них через свой торс, а тот почти пищит и цепляется руками за локти Цукишимы. Они выглядят комично, это не выглядит сексуально, потому что Тадаши ещё не устроился достаточно удобно, но через тонкую ткань своих спортивных штанов он чувствует бугорок в брюках Кея. И только он заставляет Ямагучи повиноваться. Он ёрзает бёдрами, устраивается поудобнее, согнув ноги в коленях, и долго смотрит на мужчину под собой. А Цукишима даже не улыбается, будто бы так всё и должно быть, будто бы это нормально, только взгляд устало отводит в сторону, куда-то к стене.       Тадаши вновь склоняется над ключицей Кея и продолжает работу. Делать это становится сразу и сложнее, и проще. Проще, потому что размах кисти теперь более свободный, потому что у него есть простор и место для иглы. Обзор стал шире, свет падает правильнее, провод не мешается и не натягивается. А сложнее, потому что бугорок прямо под задницей Ямагучи становится всё плотнее и плотнее, твёрже и твёрже, больше и больше. А хуже всего то, что член в его собственных штанах не отстаёт, поднимается, утыкается в ткань штанов, а, когда Тадаши склоняется ниже, чтобы заполнить линию цветом, он касается напряжённого, накаченного живота Цукишимы.       И это горячо.       Кей медленно поднимает руку и кончиками пальцев убирает прядь зелёных волос, выпавших из пучка, за ухо. Сердце Ямагучи пропускает удар.       — Не двигайся, пожалуйста, — голос дрожит, и Тадаши не поднимает глаз на блондина, потому что щёки его горят одновременно от стыда и ужасного возбуждения.       — Прости, — извинение не такое, как в первый раз. Цукишима говорит это в буквальном смысле томно. Ко всем словарям рядом с определением слова «томно» должен прилагаться диск с записью именно его голоса. В нём не слышно ни раскаяния, ни сожаления. Там слышно «я сделаю это снова, и ты будешь молить о большем». И Ямагучи даже не сомневается – он будет.       Кей лежит всего пару секунд спокойно, а потом чуть-чуть приподнимает голову и проходится языком по шее Тадаши, от самой ключицы до уха, куда в конце концов тяжело выдыхает. Его будто с цепи спустили, и Ямагучи даже сказать не смог бы, что сделал, чтобы заслужить столько внимания. Он не дёргается, не злится, но сердце пропускает очередной удар, а по телу проходится нежная дрожь.       — Прекрати, — шепчет Ямагучи, выдыхая горячее дыхание прямо на холодную кожу Кея, но в его голосе не слышно раздражения, там лишь мольба, о которой Цукишима его предупреждал.       — Прости, — вновь вторит мужчина, и голос его такой же, как в тот раз – горячий, жадный, желанный.       А потом Цукишима вновь приподнимается, целует мочку уха Тадаши, кусает её и легко посасывает, и тут парень не выдерживает. Он резко отстраняется, чувствуя, как нехотя Кей выпускает девственную кожу из своих зубов, оставляя там лёгкий шлепок боли. Ямагучи тяжело дышит, хмурит брови и пытается скрыть возбуждение за злостью.       — Я же сказал, хватит.       Цедит он сквозь зубы, но Кей только улыбается, смотря на него снизу-вверх, как победитель, и руки его невесомо поглаживают бёдра парня.       — Что именно? — Цукишима выдыхает эти слова, и Ямагучи неосознанно задумывается, как они ощущались бы на его коже. Ведь каждый слог, каждая буковка особенная, когда она выходит изо рта Кея и оказывается на его разгоряченной коже.       — Это. — Недовольно бубнит себе под нос Тадаши, пряча глаза.       — Только не говори, что тебе не нравится, — Цукишима очень резко и сильно сжимает одной ладонью ягодицы Ямагучи, руки у него большие и сильные, такие, что, несомненно, очень ловко управились бы со стояком в штанах парня. Сам же он приподнимается на локтях, останавливается меньше, чем в сантиметре от лица Тадаши, и смотрит испытующе, уже зная, что победил, чувствуя это всем животом, когда прижимается к возбужденному члену другого парня.       Ямагучи молчит, потому что врать не умеет и не хочет. Он не знает, что сказать, а рука Кея перемещается с его задницы на бугорок штанов и начинает невесомо поглаживать выпуклость, заставляя желать большего. Тадаши не может сдержаться, закусывает губу и что-то мычит, на что Цукишима улыбается.       — Так-то лучше. Будь хорошим мальчиком, слушайся папочку, — Кей аккуратно забирает тату-машинку из пальцев Ямагучи, откладывает её в сторону, а тот даже не сопротивляется, позволяет вновь положить себя на тело блондина, позволяет стянуть с волос резинку, зарыться в них руками, грубо оттягивать пряди и теперь уже кусать шею. — Я заплатил тебе столько денег, неужели мне не полагается бонус.       Ямагучи не отвечает, только ёрзает задом на чужих бёдрах, заставляя другого мужчину приглушённо зарычать, и чувствует, как чужие руки проникают под футболку. В самый неподходящий момент они слышат, как дверь приёмной открывается и в помещение, которое от их комнатки отделяет лишь маленькая дверка, кто-то заходит. Голоса Куроо и Бокуто звучат оглушительно громко в ночи, и Тадаши пытается тут же встать, слезть с мужчины, но Цукишима хватает его за руки. Сильно, властно, слегка болезненно. Ямагучи смотрит на парня испуганно, почти умоляюще, но тот непреклонен, качает головой сухо и холодно, говоря, что не позволит встать парню с себя ни при каких обстоятельствах.       И Тадаши сжимается, уже готовый провалиться под землю, когда Тецуро и Котаро войдут и начнут смеяться над ним, бедным, доверчивым мальчишкой, похотливым и таким глупым, который на секунду поверил, что смог заинтересовать кого-то подобного.       Но никого нет. Голоса звучат ещё пару долгих минут, они пьяно смеются над каким-то видео в интернете, обсуждают спящих кошек, а потом замолкают, очевидно, усаживаясь на диван. И не успевает Ямагучи даже кинуть непонимающего взгляда на Кея, как тот резко притягивает его к себе, наклоняя ухо точно к своим губам:       — Они не войдут. Я им запретил.       Цукишима вновь кусает мочку Тадаши, а тот ушам своим поверить не может. Когда Кей всё решил? Когда они шли в салон, когда стоял там, в приёмной, или когда снял футболку, стоя перед зеркалом? Когда успел сообщить об этом Куроо и Бокуто? Ушли ли они правда за подарком или намерено оставили их одних? Что здесь вообще происходит?       Ямагучи решает не выяснять. Потому что его ведёт, потому что от этого факта в буквальном смысле срывает крышу. Ему нравятся решительность, непоколебимость, страсть и уверенность Цукишимы. Ему нравятся его тело, его ум, его запах, его грязные словечки и то, как он вертит им, словно игрушкой. Завтра он может об этом пожалеть. Если честно, он и сейчас уже немного об этом жалеет, но Тадаши наклоняется и проходится языком по внутренней части ключицы Кея, стараясь не задевать незаконченный рисунок. И Цукишима усмехается.       — Ты похож на старую одинокую кошатницу, — он шепчет это прямо на ухо, сжимая в руке член Тадаши через ткань, заставляя шипеть от боли и возбуждения. — Хочешь, чтобы тебя трахнули, но никто и смотреть в твою сторону не станет, и поэтому я буду делать с тобой всё, что захочу.       Ямагучи не отвечает, но слов парня без внимания не оставляет, наклоняется к чужой шее, посасывает её, а когда Кей откидывает голову назад – кусает. Сильно, со всей дури, до крови. И Цукишиме приходится держаться, чтобы не закричать, чтобы не привлечь внимание пьяной парочки за дверью. Он сжимает руки в кулаки и чертыхается:       — Вот же сука!..       Тадаши самодовольно усмехается, а Кей откидывает его чуть-чуть назад, снимает футболку, желая сделать то же самое со всем его торсом, но тут же застывает. В обоих сосках Ямагучи блестят маленькие шарики, и Цукишима заворожен. Он поднимает руку и кончиками пальцев касается красной кожи, касается бугорочка, потом холодного железа, проводит ладонью по всему торсу. А потом резко хватается за металл в сосках Тадаши и тянет на себя так сильно, что тот вскрикивает и падает на него, большими глазами уставившись в очи в паре сантиметров. Они яростны, они возбуждены, они злы и кровожадны, они нежны и самодовольны.       — Ещё раз сделаешь что-то подобное и я вырву их, не задумываясь, — Цукишима выкручивает металл, заставляя Тадаши скулить, будто бы таким образом давая обещание, но уже через секунду усаживает Ямагучи и льнёт губами к ноющим соскам. Он по-настоящему нежен, когда хочет, а потому лижет аккуратно, со всей любовью, потому целует каждый сантиметр, посасывает ласково, словно бархат касается кожи, а вовсе не губы другого мужчины. И Тадаши тихо стонет, впиваясь маленькими коготками в чужие плечи, неосознанно царапая их.       А руки Цукишимы идут дальше, они поглаживают торс парня, опускаясь ниже, пока не доходят до резинки штанов. Ямагучи пытается остановить его, тянется руками к чужим ладоням, но стоит ему только попытаться, как он получает шлепок, а зубы прикусывают сосок.       — Грязные шлюхи ведут себя по-другому, не забывай это, — и голос Кея звучит просто восхитительно с его соском во рту. Его руки быстро проникают в штаны, надавливают на головку, от чего Тадаши издаёт слишком громкий стон. — Потише, малыш, — усмехается Кей, обводя языком по краю соска, — ты же не хочешь, чтобы нас услышали.       И Ямагучи кивает, слушается, отдаваясь полностью во власть Цукишимы. А тот, уверенный и страстный, ведёт рукой вверх-вниз, заставляя всё тело дрожать от желания. Шепчет пошлости на ухо, что-то о том, какая же Тадаши шлюха, как его стоит наказать за грубость и наглость в приёмной, как, если он позволяет в свою глотку лететь сигаретному дыму, то и члену Кея там найдётся место. А Ямагучи слушает, жадно пожирает ушами, кивает, тихо стонет и постоянно произносит его имя. И Цукишиме нравится, он настаивает, что это будет единственным именем, которое Тадаши будет кричать, и что в следующий раз они сделают это и в приёмной, прямо на глазах у ненавистных кошек, и в квартире наверху, а потом Ямагучи пойдёт и сделает ему кружку кофе, прихрамывая, со спермой, стекающей по бёдрам.       И Тадаши не хочет задаваться вопросом про следующий раз. Надо бы сказать, что ничего подобного не будет, но не может. Только стонет да кивает, чаще выкрикивая имя Кея, пока не кончает так, что капли разлетаются во все стороны. А Цукишима ведь специально направляет ствол на верх, чтобы и волосы, и лицо, и плечи, и грудь оказались в собственной сперме. А потом, пока Ямагучи находится в оргазмическом экстазе, не способный соображать, Кей переворачивает его, усаживает на кушетку, а сам нависает, стоит на коленях, смотрит любовно и нежно, поглаживая мокрые щёки.       — Ты такая шлюха, Ямагучи.       Он не задаёт вопросов, а тут же открывает рот Тадаши и суёт туда свой хуй, который, кажется, приходится идеальным по размеру. Начинает толкаться бёдрами, придерживая голову парня за волосы, но не проходит и пары секунд, как Ямагучи обхватывает ствол губами, нежно проходится языком по венкам прямо внутри и начинает посасывать головку. Цукишима стонет, буквально рычит, а Тадаши улыбается с членом во рту и двигается, жадно, быстро, будто бы всю жизнь ждал возможность пососать чей-то хуй. Он делает это виртуозно, вынимает и снова заглатывает, толкается в самое горло, сосёт головку, облизывает ствол, как леденец, как самую невинную сладость в этом мире. А Кей, может, и хочет закатить глаза к потолку, да только не может, не может оторвать глаз от этого зрелища, хочется ведь запомнить этот момент, никогда не выпускать из памяти.       Потому он достаёт телефон и делает несколько снимков того, как весь в сперме, со слезами на глазах и растрёпанными волосами Ямагучи заглатывает его хуй, жадно и по-детски невинно одновременно. Тадаши хмурится, а Цукишима улыбается, откидывая телефон в сторону, наклоняется к его уху и, заставляя остановиться, шепчет:       — Ты выглядишь так великолепно. Увидь тебя кто, трахнули бы не раздумывая, — он вновь убирает непослушные пряди Ямагучи за уши, чувствует, как тот дрожит всем телом, и Кей цокает. — Не волнуйся, никому я это не покажу. Ты только мой.       Цукишима отстраняется и вновь начинает толкаться бёдрами прямо в рот Тадаши. Тот, может, и хочет возразить, сказать, что это развлечение на одну ночь, но не может. Сложно спорить, когда во рту чужой член. Ещё сложнее спорить, когда тебе кончают на лицо.       Кей незамедлительно валит его на спину, нависает сверху и долго смотрит, разглядывает покрасневшие губы, мокрые волосы, стекающую по подбородку сперму и зажмуренные глаза. Ему нравится, и вместо того, чтобы сразу осуществить желанное ими обоими действие, он наклоняется и целует Ямагучи. Нежно, ласково, аккуратно, будто бы в любви признаётся. А парень тут же начинает бить кулачками по груди Цукишимы, пытается заставить его отстраниться, отойти от него. Тадаши не хочет целоваться. Он не хочет вспоминать чужие губы на своих, потому что именно поцелуй, как он думает, проводит эту тонкую грань между любовью и беспорядочным сексом. Он ошибается.       Но Цукишиму это совсем не волнует. Когда он отстраняется, то болезненно сдавливает щёки Ямагучи и смотрит прямо в глаза:       — Успокойся ты уже, ты ведь брал мой хуй в рот. Неужели язык настолько хуже?       Тадаши не отвечает, только дёргается, высвобождая лицо из хватки Кея, но и это не может его остановить. Цукишима вновь наклоняется к его губам, целует нежно и страстно, будто бы пытается в чём-то убедить, заставить поверить ему и довериться, но Ямагучи даже слушать не хочет. Кусается в ответ, и блондин звереет.       — Как скажешь. Хочешь по-шлюшьи, будет по-шлюшьи.       Кей стягивает штаны с Тадаши на удивление просто, хватает первый попавшийся тюбик для заживления татуировок и обильно обмазывает им член, а потом берёт коленки Ямагучи, разводит их в разные стороны так сильно, что тот скулит. И Цукишима входит, не разработав отверстие. Тадаши кричит, на что Цукишима хватает футболку парня, скинутую ранее, испачканную в сперме, и засовывает тому прямо в глотку. Он двигается быстро, резко и очень уверенно, шепча что-то про узость и блаженство, пока Ямагучи под ним продолжает извиваться, сложно уж, словно кошка, словно животное какое-то. Проходит некоторое время прежде, чем он привыкает к члену Кея в себе, но так или иначе его крики боли сменяются стонами удовольствия, и слёз в уголках глаз становится меньше.       Цукишима на это улыбается и бережно вынимает рубашку изо рта парня. Жестокость сменяется лаской так же быстро, как секунду до этого любовь сменилась ненавистью. Он целует плечи Ямагучи, оставляет редкие засосы, но лишь для того, чтобы пришедшие завтра гости видели, что этот парень занят. А Тадаши даже не замечает. Он хватается цепкими пальчиками за чужую спину, оставляет царапины. Он обвивает ногами крупный торс и начинает сам насаживаться на член, быстрее, чаще, резче. Он скулит прямо на ухо, просит ещё, требует большего, шепчет его имя так, как никогда ещё не произносил ничьих имён.       Они кончают почти одновременно, и Цукишиме удаётся оставить ещё один поцелуй на губах Тадаши, пока тот находится в блаженном шоке.       А потом Ямагучи ускользает наверх, в свою квартиру, где только и успевает, что быстро умыть лицо, как слышит, что к салону подъехала машина. Он буквально бежит вниз, а когда оказывается рядом с кушеткой, Кея уже нет. Он стоит в приёмной, в своих свитере и пальто, пытаясь разбудить Куроо и Бокуто, уснувших прямо на купленном букете цветов. Тадаши смотрит на это со стороны, не в силах произнести ни слова.       Внутрь врываются двое: один низкий с высветленными волосами и каре, а второй в строгом костюме даже ночью и чёрными волосами. Первый подходит к Куроо, пытающемуся проснуться и не выблевать весь алкоголь за ночь, внимательно его осматривает со всех сторон и недовольно ворчит:       — Ты опять сделал татуировку?       Тецуро качает головой.       Брюнет ведёт себя более активно (даже в такой час), он подлетает к Котаро и резко поднимает на ноги.       — Бокуто, если я найду на твоём теле хотя бы крошечную татуировку, я тебя прикончу, клянусь!       — Успокойся, Акааши, татуировку сделал я.       Если честно, Ямагучи даже не узнаёт этого голоса. Он холодный, безразличный, уставший. Ни похоти, ни страсти, ни игривости. Всё куда-то пропало. Стоит совершенно другой человек, в том же пальто и брюках, но это уже не тот Цукишима. И Тадаши испуганно сглатывает, молясь, чтобы ему просто показалось.       Вся компания выходит из салона с шумом: Акааши прижимает к себе помятый букет, Кенма прижимает Куроо, который еле стоит на ногах. Цукишима выплывает самым последним и даже не оглядывается на прощание. Ямагучи остаётся совсем один вновь, и только на стойке лежит конверт с полной суммой за сеанс, и Тадаши невольно задаётся вопросом, придёт ли Кей закончить татуировку. Придёт ли он вообще вновь когда-нибудь?

***

      — Ямагучи, почему ты не сказал нам, что тебе нужны деньги?! Мы бы помогли, а так тебе пришлось спать за деньги!       — Хината, да не кричи ты так! — Тадаши буквально подскакивает со своего стула, хватает друга за руку и тянет чуть ниже, наклоняя к себе. — Ни с кем я не спал за деньги, — это он уже недовольно шепчет, оглядываясь по сторонам, будто бы в пустой приёмной стены были картонными и каждый прохожий смог слышать недальновидный и совсем уж лживый пассаж друга. — Он заплатил мне за татуировку. Просто так получилось.       Шоё чуть-чуть отстраняется. Глаза у него большие и непонимающие, но руки он не выдёргивает. Рыжий совсем уж не зол, скорее растерян и обеспокоен, но взгляд его недоверчивый и осуждающий, что заставляет Ямагучи скривиться.       — Не смотри на меня так! — Тадаши отстраняется, продолжает говорить намеренно тихо, но отходит к столу, чтобы выкинуть ту добрую дюжину окурков, что он нервно скурил сегодня утром, в мусорное ведро. — Я жил с тобой и Кагеямой несколько лет, я знаю, чем вы занимались по ночам. Не надо делать вид, что вас никогда не охватывала страсть.       Хината краснеет всем телом, косясь на улицу, где Тобио терпеливо выкуривает сигарету за сигаретой. Рыжий обещал своему парню, что зайдёт всего на минуту, отдать Ямагучи диск, который они одолжили на прошлой неделе, и проверить котов, но кто же знал, что у Тадаши будет столько новостей? Наверное, знай, о чём друзья тут разговаривают, Кагеяма тоже зашёл бы, но Хината сам расскажет ему всё потом. Он не сможет, просто не сможет выйти из салона, не услышав всех подробностей. В конце концов, у Ямагучи уже давно никого не было.       Шоё следует за другом, запрыгивает на стойку, как делал это всегда, качает ногами и наблюдает за тем, как Тадаши прибирается на столе. У Ямагучи всегда был беспорядок, и тот факт, что он сейчас прибирался, говорит лишь об одном – он нервничает, и рыжий точно это знает.       — Тебе хоть понравилось?       Ямагучи фыркает в ответ. Конечно, ему понравилось, он спать сегодня ночью не мог, трижды дрочил на воспоминания. Ему кажется это очевидным, но Хината продолжает сверлить его взглядом, и парень тяжело вздыхает.       — Да.       — Так позвони ему!       Хината выкрикивает это слишком громко, и Тадаши хмурится. Как же у этого рыжего счастливчика с любовью всей его жизни, что он встретил ещё в школе, всё просто. В реальной жизни, что очень уж отличалась от сказки, в которой жил Шоё, всё совсем не так.       — Я не знаю его номера. — Ямагучи говорит это, потому что знает, такой аргумент, как «страх», присущий всем живым существам, кроме Хинаты Шоё, на друге не сработает. Он начнёт читать мотивационные речи, а Тадаши этого не надо. Ему вообще ничего не надо.       — Понятно, — рыжий тяжело вздыхает, опуская взгляд на носки кроссовок. Он долго о чём-то думает, пока, наконец, не произносит: — Ты думаешь, он придёт? — В его голосе слышна надежда.       — Не знаю, — Тадаши тяжко вздыхает, падая в кресло позади себя. Если честно, Цукишима не выглядит как человек, заинтересованный в отношениях, а вчера он не выглядел и как человек, заинтересованный в Ямагучи. — Наверное. Скорее всего. Татуировка не закончена.       Хината хочет что-то сказать, скорее всего о первом шаге, который несомненно стоит сделать, когда парень снова заявится, но его перебивает звук дверного колокольчика. На пороге стоит он.       Цукишима выглядит спокойным и отстранённым, пусть какое-то время и хмурится, пытаясь привыкнуть к освещению, отличному от уличного. На нём то же пальто, что и вчера, даже брюки те же, хотя Ямагучи уверен, вчера и они подверглись насилию со стороны пятен спермы. Кей вновь брезгливо оглядывает помещение, прямо как вчера, а потом заходит внутрь уверенно и без промедлений. Смотрит на Хинату изучающе, тоже с толикой отвращения, а рыжий в ответ улыбается и спрыгивает со стойки – знать ведь не знает, кто это на самом деле.       — Ладно, у тебя работа, а меня заждался Кагеяма. Я пойду, звякну вечером, — Шоё хватает с вешалки свою толстовку, неуклюже натягивает на голову, касается ручки двери и прежде, чем уйти, радостно, но так не вовремя, кидает. — Когда он придёт, признайся ему! — И выскакивает за дверь.       Тадаши покрывается румянцем в буквальном смысле с головы до ног, чувствует, что его можно ставить вместо красного сигнала светофора на перекрёстке, настолько ярко он сейчас светится. А Цукишима, кажется, не обращает внимания, только взглядом внимательно следит за тем, как Хината хватается за руку своего парня, тот что-то недовольно ворчит про опоздание, но следует за своим солнцем. И Ямагучи буквально ныряет под свою стойку, делая вид, что разбирается с проводами, пока Кей не видит. Там давно уже надо было распутать этот клубок, самое подходящее время, чтобы спрятать непрошенный румянец.       — О чём это он? — Голос Цукишимы такой же, как и вчера, холодный, слегка отстранённый, будто бы молчание в ответ устроило бы его.       — Про нашего друга! Я сломал его диск! — Выпаливает Тадаши, даже не успев подумать, и чувствует, как руки трясутся. Почему он так волнуется? Он ведь не хочет с Кеем никаких отношений. Тогда почему рад, что тот пришёл? Ох… как же всё сложно. Почему всё никогда не может быть просто?! — Зачем пришёл?       — А что, не должен был? — Ответ простой, как пробка, но именно он заставляет сердце Ямагучи дрогнуть.       — Ну, я удивлён, что после вчерашнего ты вообще ходить можешь, — бубнит себе под нос Тадаши, решив, что лучший вариант – отшутиться.       — Ну, это же не я под тобой лежал.       Голос Цукишимы ровный, а Ямагучи буквально пищит от неожиданности, дёргается и ударяется головой о стол. Он вылезает из своего убежища, потирая ушибленный затылок, и недовольно ворчит.       — Я не это имел ввиду.       — А что же тогда? — Кей должен бы чувствовать стыд, – во всяком случае, так точно чувствовал бы себя Ямагучи на его месте, – но тот лишь обыденно холоден и отстранён, смотрит на него в упор, будто бы всё это время стоял и терпеливо ждал, когда же Тадаши осмелится вылезти из-под стола.       — Ты был пьяный в стельку. Как ты вообще ходишь?       — Пара таблеток аспирина, много кофе и вот я здесь. — Кей пожимает плечами, хмыкает, отводит взгляд в сторону, осматривая помещение скучающим взглядом, и это бесит Тадаши. Он хочет побыстрее всё это прекратить. Не будет он брать его номер, не будет признаваться в чувствах. Он выпроводит этого холодного мудака на улицу и проведёт месяц у телевизора с мороженым, но выкинет этого парня из своих мыслей (и снов).       — Очень рад за тебя, но записи на сегодня все заняты.       — Понятно, — блондин кивает, и Ямагучи уже было думает, что тот понял намёк, но Кей вдруг говорит: — А когда у тебя обед?       Тадаши не совсем понимает, что происходит, но паника заранее охватывает его тело, и он неуверенно произносит:       — Через полчаса.       — Хорошо. Хочешь пообедать вместе со мной? — Цукишима вновь пожимает плечами, будто бы этот вопрос ничего не значит. А он значит, и холодность Кея не сможет исправить тот факт, что сердце Ямагучи сейчас в буквальном смысле взорвётся.       — Прости, не думаю, что это хорошая идея, — Тадаши не знает, зачем это делает, зачем так отвечает, но опять ныряет под стол, уже даже не пытаясь распутать провода, а просто сжимая кулаки так, чтобы боль от полумесяцев ногтей перекрыла панический страх в сердце.       Да, Ямагучи опять это делает. Опять противоречит сам себе. Он так хотел, чтобы Кей пришёл сегодня, чтобы сделал хоть что-то, но, когда тот оказывается на его пороге и буквально приглашает на свидание – Тадаши трусит. Но что он должен был делать, скажите?! Этот парень то холодный, то нежно-тёплый, то согревающий, то болезненно обжигающий! Сегодня он такой, но после обеда вместе может снова уйти, не попрощавшись даже. А Ямагучи будет падать и падать в эту глубину догадок и страхов, пока не разобьётся, ломая кости. Ему будет больно.       Есть такие люди, как Хината Шоё, которые готовы рискнуть всем, ради одного краткого счастливого мига. Так ведь он сделал, поцеловав Кагеяму впервые. А есть другие, такие как Ямагучи и Тобио, которые лучше сделают больно себе, но не будут рисковать тем малым, что у них есть. У Кагеямы была дружба Хинаты, он не хотел её терять, а у Тадаши сейчас есть свой магазинчик, друзья, мир и покой. Этого Цукишиму парень знал всего один день, а он уже успел перевернуть всё с ног на голову.       Да чёрта с два Ямагучи пойдёт с ним обедать, только если твердь разверзнется, и сам дьявол вылезет наружу, чтобы сказать ему сделать это!       Тадаши слышит мерный стук туфлей Кея. Он подходит к самой стойке, склоняется над ней, как вчера ночью, и смотрит вниз, смотрит прямо в спину Ямагучи. Он знает, потому что чувствует это своей спиной.       — Ты трус, Ямагучи.       — А ты грубиян! — Слышится всё такой же дерзкий голос из-под стола.       — И ничего-то ты не понимаешь.       — Что ж ты тогда со мной пообедать хочешь?!       — Потому что ты мне нравишься.       Голос Цукишимы такой же холодный, немного скучающий, будто бы он говорит очевидные вещи, а сердце Тадаши буквально пропускает удар. Он неуверенно поднимает голову, смотрит испуганно и раздосадовано, будто бы совсем не этого ожидал, но заинтересованно, потому что никак не ожидал этого. А Кей улыбается, и Ямагучи спешит вернуться в свой панцирь из неоспоримых фактов и надуманных идей:       — Это был просто пьяный секс. — Ворчит он, подхватывая первые попавшиеся бумаги и пытаясь образовать из них ровную папку.       — Да, с человеком, который мне нравится.       — Да, что ты заладил «нравишься», «нравишься»?! Что, слов других, что ли, нет?! — Ямагучи вспыхивает, подлетает с места, размахивает руками, потому что Цукишима говорит то, чего он боится, чего так отчаянно желает. И при этом он улыбается, ни разу не реагируя на эмоциональность Тадаши, будто бы уже сто раз это видел, будто бы любил его таким странным, и громким, и злым.       — Потому что это так. И я буду приходить сюда каждый день и обедать в приёмной, если ты не согласишься пообедать вместе.       Ямагучи тяжело вздыхает, потирая лоб.       — Зачем тебе это? — Цукишима уже было открывает рот, чтобы ответить, но Тадаши его перебивает: — Если ответишь, что я тебе нравлюсь, я тебя ударю.       — Хорошо, — Цукишима, как ни в чём ни бывало, пожимает плечами и отвечает так же просто, как если объяснял детям, что такое хорошо, а что такое плохо. — Потому что я нравлюсь тебе.       — Боже, ты так уверен в себе. Это раздражает.       — Разве я не прав?       — Такие твои вопросы тоже раздражают! — Ямагучи зло пыхтит, сжимая кулачки, но Цукишима лукаво ему улыбается, и парень сдаётся, вновь вздыхая. — Прав, конечно, но… — Тадаши не может смотреть в глаза Кея, потому что там он видит ответ на вопрос, который ещё даже не задал. А потому он опускает взгляд вниз, теряясь в куче бумаг. — Как ты можешь быть таким уверенным, что всё выйдет хорошо?       — Я вовсе в этом не уверен, — Цукишима фыркает, и это заставляет Ямагучи улыбнуться. — Я просто знаю, что хочу этого. — Кей высокий, а потому найти руку Тадаши у него не составляет труда. Он берёт её нежно, неуверенно, будто бы спрашивает разрешения, а когда конопатый переплетает длинные пальцы со своими, сжимает сильно, будто бы боится упустить.       И Тадаши не знает толком, зачем это делает. Он вообще мало что понимает со вчерашнего дня. Только тот факт, что ждал, когда Цукишима придёт, жаждал этого больше, чем ребёнок рождественского утра, чем мать своё первое дитя, чем бедняк - зарплаты. Есть вещи, которые делаешь, не подумав заранее, но иногда они становятся восхитительно важными. А иногда есть люди, которые просто приходят и ставят тебя перед фактом, что ты делаешь эти вещи. Но хуже они от того, почему-то, не становятся.       — Ладно, пойдём на твой дурацкий обед, — усмехается Ямагучи, чувствуя, как тяжесть целого мира упала с его плеч. — Но платишь ты!       — Эй, я вообще-то все деньги вчера у тебя оставил! Может, угостишь разочек?       — Хорошо, но ты отплатишь мне телом.       — Опять?       Они смеются и выходят из салона, где ещё вчера были незнакомцами.