#СКВОРЕЧНИК

Когда птенчик вываливается из гнезда, он первым делом видит, что небо от него отдалилось. Хорошо, что скворечник был прочным. Почти. Со стен здания, похожего на заброшенное местечко, понемногу сыпались кусочки краски. Однажды на голубом фоне, что простирался меж нескольких дверей, чья-то детская рука вывела дерево с чёрной корой. Высотой оно было приблизительно в «метр с кепкой», как сказали бы взрослые. Его витиеватые ветки едва удерживали гнездо и неестественно изгибались, заворачиваясь в спирали. Нарисованные сверху птицы сначала тревожились, а затем одна за другой падали на пол, будто подстреленные. А когда птичий листопад закончился, отвалилось и само гнездо – рухнуло на керамическую плитку и разлетелось по плинтусам. В темноте прогремел взрыв – хлопнула входная дверь, а следом грохнулся и немного проскользил по полу набитый чем-то тяжёлым тёмный пакет. Чеканка шагов разрывала тишину вклочья. Из-за тончайших стенок понемногу доносился смех. Всё будто бы оживилось при виде буквально влетевшего в здание нескладного подростка. Он сначала прислушался к хохоту, а затем гордо поднял голову и замедлился. Его руки то взмывали вверх и поправляли короткие светлые волосы, то опускались и одёргивали болтающийся на теле тёмный кардиган. Прохожие могли бы считать его «дёрганным», но, как правило, для них нормально ничего не понимать. По их венам никогда не текла притравленная жизнь и не мешала раскрыться их алому бутону за грудью полностью. Булата Скворцова знали все обитатели «скворечника» – места, где сначала находишь пристанище, а потом имя и «птичью» фамилию. Даже если они не знали обо всём, что на самом деле было «до» – судьба всё равно им предписала затеряться в этом мире. Перед глазами Булата пролетали двери холла. Они никогда для него не вписывались в полноценную картину. Вакуумный коридор был лишь клочком полотна в таком авангардно-карикатурном мире. Свернув за угол, Скворцов вдруг подскочил на месте и остолбенел в пролёте, где лампочка моментами моргала. Плечо его ныло от неожиданного столкновения с одной из ломаных фигур. Пальцы уже почти нащупали что-то острое под подкладкой кофты, но вовремя зависли в воздухе. – Рига? – подал голос Скворцов и неожиданно нахмурился. Челюсть у него всё ещё была напряжена. – Чуть из-за тебя блин не обделался у-у. Чё тут ошиваешься? В птичьей стае иногда (если сумеют отбиться) находят место и самозванцы. Таких нельзя назвать ни изгоями, ни «своими» – эти пташки просто летают рядом. В «скворечнике» такую роль играл Назар Рижский – странный паренёк, которого долгое время все считали даже контуженым, потому что он ни с кем не разговаривал. Рижский – один из немногих, кто попал в стены «скворечника» путём «перехвата», что никогда не бывает так просто. Ещё одним самозванцем был Саня Мерзлов, позже ставший просто «Мёрзлым». Его считали известным наравне с Булатом – постоянным обитателем нескладного дома, который, может быть, по слухам, прятался под крылышком царя стаи – Орла, пока его строили. Вот только Мёрзлого подобрали благодаря славе – он умело «обчищал» чужие кошельки в какой-то параллельной черте города. Возможно, на том конце тоже стоял какой-нибудь скворечник или, может быть, щенячья будка. История об этом умалчивала. Какая же слава досталась Назару – никто так полностью и не разобрался, но, поговаривали, он что-то существенное натворил в своей школе. На вопрос в лоб о том, как именно это случилось, Рига глубокомысленно молчал, а периодически так же тихо и не разбираясь "прописывал" интересующемуся, куда попадал. Всё, что удалось ребятам выяснить за пару лет – это, во-первых, то, что иногда Рижский слетает с катушек и начинает вести себя поистине странно, а во-вторых, бьёт он действительно больно, особенно, когда "улетает". От Булата Рига вроде не улетал, а вполне был прикован к земле, однако взгляд глаз цвета монолита заставлял Скворцова чувствовать себя несколько некомфортно. У того даже заходил кадык – звук судорожного глотка, казалось, какое-то время нёсся по глади безмолвия наперегонки с эхом. Однако Булат всё ещё держал голову приподнятой – нужно держаться на плаву и не «размазаться» перед каким-то самозванцем Рижским. – Рига, – ровно проговорил Скворцов, всё ещё удерживая одну руку на подкладке, пальцы нервно сжимались и периодически хватались за лезвие. Он с явной усмешкой посмотрел на подкидыша и шутливо изобразил, будто ключом открывает невидимый замок на губах. – Рот развяжи. Назар взглянул на Скворца исподлобья и разомкнул губы, разлинованные ссадинами. Завитки его волос уже спадали на щёки и лезли в глаза, но он терпел и молчал. Лишь иногда, находясь наедине с собой, что возможно было только в ванной, Рига украдкой посматривал в сторону ножниц, что лежали на самой нижней полке прозрачного подвесного шкафчика и вздыхал. – Там, в комнате, тебе попадёт. Он сказал это будто бы что-то само собой разумеющееся. После этого Рижский стряхнул несколько прядей с лица и продолжил заниматься своими делами – рассматривал на костяшках шрамы, оставшиеся от чьих-то зубов. За дверью в это время кто-то заливался наигранным громким смехом. Булат одёрнулся и развернулся в её сторону, напоследок смирив взглядом уже удаляющегося куда-то Назара. – В каком смысле «попадёт», Риг? - крикнул он, сложив ладони рупором, вслед самозванцу. Тот молчал и шёл дальше, к двери в суровый лес, за которым пряталась рота солдат-панелек. – Рига! – попытался обратить на себя внимание Скворцов и даже шагнул вперёд, но всё равно остался посреди коридора один. Напоследок он отмахнулся. – Ай, да иди ты... В Ригу... Сердце начинало потихоньку пинать Булата по рёбрам. «Может быть, оно их когда-нибудь и сломает» – думалось ему по глубоким ночам, когда перед глазами раскидывалось пустое полотно в виде потолка. Был у него один секрет, как, впрочем, и у всех в «скворечнике», но всё же особенный... В бок едва не впилось то самое остриё, пришитое к подкладке посеревшими со временем прочными нитями. «Не сегодня», – решил Скворцов. Он ещё раз поправил кардиган и вошёл в общую комнату, где разгоралось самое веселье. Булат пришел как никогда вовремя, потому что его, видимо, все и заждались. Об этом кричали взгляды сотни глаз глуповатых, задумчивых – всяких, но важно было другое – почему всем так весело? В центре своеобразного круга сидел, положив ногу на ногу, Мёрзлый. В руках он ворочал листок в линейку. Саша ехидно улыбался и что-то высматривал в каждом, кто сидел в кругу. Увидев Скворцова в дверном проеме, тот так и сильнее вдруг расплылся. – Здорово, Скворец! – прокричал тот, размахивая обеими руками – лист лавировал, как флаг. Мёрзлый всегда среди остальных отличался особой широтой жестов и весьма громким голосом. – Ты, кстати, вовремя, тут кто-то такую дичь настрочил про нас всех, прикинь? И не сознаётся никто ведь, все сидят только ржут да молчат... Ты послушай этого литератора только, ща я... Едва Саша прочистил горло, как вдруг его прервал один из сидящих на полу птенцов. В полном оцепенении, вновь сжавший челюсти Булат сразу заметил Гошку Соловьёва – мальчишку с копной густых и кудрявых волос. Из-за этого он по-доброму в кругу своих назывался чаще «Гнездом», чем «Соловьём», как требовала фамилия. Для своих шестнадцати лет Гоша был весьма крупным – в чём была заслуга постоянных проверок на выносливость – парнем. Мёрзлый даже немного вздрогнул, заметив издалека, как пальцы Соловьёва чуть сжались на массивном предплечье. – Мёрзлый, кончай, а. - Подал голос смельчак, и тряхнул шевелюрой. – Веришь – нет, но нам вообще по барабану, кто чё там настрочил - всё равно же сдохнет... Ну, рано или поздно. – Оставить с нами крысу? – нахмурился Мерзлов, медленно сжимая лист, однако не в полную силу. – Ты серьёзно, Гнездо? Опомнись. Ты здесь вообще? Тебя типа вообще не колышет, что кто-то из нас – предатель? Кто-то очевидно же левый. Скоро начнёт стукачить – и «пока-пока, домик». Ты, блин, ещё ведь даже не видел это покрывало... Скворец, вот ты что думаешь? Скворец же задумчиво смотрел в одну точку, чувствуя, как потихоньку расплавленный свинец заливается в голову. Сомнительное топливо для мыслей. – Где ты это нашёл? – сухо спросил он. – Да за батарею воткнуто было, прикинь? – губы Мёрзлого скривились в противной ухмылке. – Видать, башка-то на плечах у кого-то есть, только вот у меня-то она прочнее крепится. Губы у Булата хотя и дёрнулись, только весёлого здесь было мало, и осознавалось это как-то не прекрасно. Пальцы ныли от мелкой россыпи ожогов, то и дело намекающих о себе. Скворцов взглянул на ноющие участки кожи, мысленно же его засасывала воронка. – ...«Шёл я давно как-то по улице с задания, пинал себе спокойно крышки от пива, смотрел на всё, что вокруг и увидел занятную надпись на гараже. «Что для тебя красота?» – спросила меня чёрная краска с рыжего кирпича...» Мёрзлый на секунду поднял голову и улыбнулся, удержать аудиторию получилось. Он хотел уже продолжить, как помешал почти примостившийся у стены Булат. Скворцов убрал руки в карманы и говорил вполне уверенно. Никто этому не удивлялся, кроме него самого. Прямо сейчас его улыбка была хоть и видна всем, но подрагивания всё ещё оставались где-то вне оболочки. – Мёрзлый, признайся честно, что сам сочинял эту бредятину, только свалил её на кого-то, чтобы тебя послушали, – улыбнулся тот, обнажив острые клыки. – Ты просто подумай: у адекватного человека будет разговаривать краска? Или как там было, напомни. Саша махнул рукой, будто не услышал Булата, и ещё раз пробежался по строчкам. – Слушай дальше, – отрезал тот. На мгновение все притихли. Мёрзлый прислушался к штилю и вновь обратился к листку. Голос, которым он читал следующие строки, напоминал лязг гильотины. – «... И тогда, отмудохав очередного «лишнего человека», я вдруг понял, что не хочу возвращаться туда, где мне готовы расквасить морду, если я бы этого не сделал...» Мерзлов перевернул лист, но ничего там, кроме горизонтальных линий, больше не заметил. А конец пришел не только тексту. – Ну и чем докажешь, что это не ты? – заключил Скворцов, нахально улыбнувшись. В кругу оживлённо зашептались – на поле остались только двое враждующих, вечно друг друга в чём-то перегоняющих бойцов. Ненавидящие взгляды уже неизбежно столкнулись. Среди всех было установлено два негласных правила: первое - никто не может перечить Мёрзлому, кроме Скворца, второе – никому не стоит вставлять слово поперёк мнения Скворца, исключение – Мёрзлый. – Думаешь, я бы придумал такую ересь? Щёки Саши багровели, а ноздри раздувались. Скворец знал, что если ему прилетит от Мёрзлого, то прилетит хорошо. Эту истину все поняли ещё когда Саня был только у порога «Скворечника». Булат тоже умел за себя постоять, о чём давали знать набитые мышцами руки, поэтому он перешёл к запретному приёму. Он расхохотался. Хотелось позлить Мерзлого ещё больше. Стать для него красной тряпкой перед уже бьющим копытом быком. – Ты и Рига – единственные, кто ходили в школу и пишут ровно, – проговорил Скворец, всё ещё поглядывая на ожоги – для других же это смотрелось будто он рассматривал ногти. – Значит, кто-то из вас, но ставку сделаю на тебя. – А ты типа никогда ничему не учился? - А ты типа реально полез за батарею, чтобы достать какой-то левый листочек? Под ногтями всё ещё саднило. Мёрзлый стопроцентно чувствовал на своей коже то же самое. Батареи в этом хлипком домике, как оказалось, сильно кусались. – А может, тебя Орёл научил, ты же его любимчик, не так ли? – лицо его перекосилось, хотелось знатно покривляться, чтобы распалить Скворцова. – «Булат сходи туда, Булат сделай то, Булат обработай по-бырому этого». Ты может и правда того... Сын его, на самом деле? Скворцов почувствовал, как его лицо будто облили кислотой. Ядовитые пары обжигали глаза, нос, рот и уши, не давая ни малейшей надежды на то, чтобы и дальше ровно сидеть на месте. Костяшки неистово зачесались, а в голове что-то словно взорвалось. Каскад клоков мыслей уничтожил всё, что до этого покоилось в черепной коробке. Воскресло подсознание где-то на том моменте, когда на каждую костяшку начал приходиться новый след от чужих зубов. На смену шипению в венах начали слышаться крики то ли собственные, то ли посторонние. – Скворец, ты вообще лютый, отцепись уже от него! – жужжало что-то под ухом и щупальцами хватало то за плечи, то за спину – Булат оставался сильнее их всех. Когда шею вдруг начала сжимать чужая крепкая рука, силы Скворца покинули. Воздуха не хватало, а собственные хрипы исполосовали изнутри грудную клетку. Каждый позвонок чувствовал холод клинка, который ещё надёжно держался за пазухой. Лоб покрывался испариной, глаза едва щипало от солоноватой – только бы не слёзной – жидкости. Знатно трещали рёбра, по которым руки водили словно по струнам, в поисках острия. – Пацаны, у него там нож! Стяните с него кофту кто-нибудь, он же его щас зарежет. Ещё один хрип и удар по рёбрам заставили разум улететь на другую галактику. В глаза бросились мириады таких неожиданно близких звёзд. На Землю разум вернулся только с новым глухим стуком то ли о пол, то ли о чьи-то конечности – Булат не понимал. Он старался оттолкнуться и завести ладонь за рукоять. Барабанные перепонки в клочья разрывал неистовый звон, а вместо звёзд стали вдруг виднеться алые капли на новой рубашке. Скворцов оглянулся вокруг и внезапно для себя улыбнулся: «Весь месяц ходил с целым, не битым лицом. Рекорд». Над головой вместо неба Аустерлица – снова пустой потолок. В висках стук молотков и звуки набата. Лампочка заплавилась. Стекляшки, как капли воска, стекали вниз, и, обращаясь в мелкую дробь, вонзались в кожу. От боли Скворец орал во весь голос. Лучше бы ничего не писал, догадайся он о том, что Мёрзлый поймает его прямо за обожжённую творящую руку. Где-то там, в нескольких метрах, ещё стоит гараж с надписью: «Что для тебя красота?». Туда Булат решил отправиться сразу же после ещё одного «путешествия» на другой конец вселенной, где падающие звёзды становятся осколками в глазах. Если бы только кто знал, что край света, на самом деле, так близко, буквально под ресницами – ракеты бы не строили и не отправляли в бессмысленную даль... – Ребят, тут походу сегодня Скворец в блэкауте, кто на него ставил - готовьте карманы. ───── ◉ ───── «Белая вата, красная вата не лечит солдата...» Между висков кто-то дал несколько вольт. Булат резко открыл глаза и зашипел от боли, схватившей в районе грудной клетки. По ушам били гитарные звуки, которые издавал приёмник на подоконнике в знакомой комнате. – Солдат, блин, – ругнулся кто-то прямо над ухом. Скворец поднял голову и не успел ничего сказать. Лёгкие засаднили от сухого кашля. Распластавшийся ранее на неудобном диване парень поднялся с места и согнулся сразу же в три погибели. – Ты сходил туда, куда я просил? - подал голос кто-то уже с угла комнаты. Звуки музыки сначала медленно затихали, затем и вовсе сошли на нет. Булат не мог спрятаться от тишины. Каждым позвонком под обнаженной кожей он чувствовал, как канифолит душу суровый взгляд наблюдателя. – Да, – ответил он, наблюдая за движущейся минутной стрелкой настенных часов. – Ко мне повернись, когда говоришь. Через «не могу», крепко сжав челюсти, Булат повиновался и заодно медленно подтянул к себе нащупанную ткань уже чистой рубашки. – Сходил. Всё взял. Улов в коридоре. Губы не дернулись, плечи тоже оставались на месте. Взгляд ровный, а челюсти расслаблены. На костяшках горели следы от ударов. Скворцов накинул на себя рубашку. Ткань слегка щекотала и без того саднящую кожу. Орлов был доволен, хотя и не в полной мере. Булат видел этот многозначительный кивок в ответ – пальцы стали задерживаться на пуговицах чуть дольше из-за лёгких покалываний. – Почему ты здесь, Булат? – произнёс старший, сделав особенный акцент на слове «ты». Орлов в два раза выше Скворца. А ещё сильнее. И старше. Главнее. Булат знал, что выдумывать что либо – чревато. – Поцапались с Мёрзлым, – признался Скворцов. Собеседник покачал головой. – Ты не понял вопроса. Ты знаешь, что можешь быть лучше, так в чем проблема «убрать» этого щенка? «Здесь всё меня портит» – подумал Булат и незаметно прикусил губу. Он вовремя «смахнул» эту мысль рукой и просто застыл на месте, опустив голову. Руки под огромным напряжением отталкивались друг от друга и не сжимались в предательский замок. – В этом месяце с тебя хватит, – произнёс старший, вглядываясь в глаза того, кого приютил однажды лишь с одной целью, развившейся в идею. – За уловом ходить будет Мёрзлый, а ты на вёдрах. Надеюсь, урок ясен. Скворцов хоть и согнул челюсти, но виду не подал. Опустив взгляд, он наконец-то вышел из кабинета. Ладони, как на автомате принялись растирать пожар со щёк, пока ноги сами шли по коридору. – Пипец, – выругался тот, посматривая на дверь. Месяц без надписей, гаражей и панелек. Впереди только тряпки, вёдра да кафель с линолеумом перед глазами. В уме вырисовывался запачканный кровью дорожный знак «Скворечник», ведущий в тупик. Булат откинул голову, вцепился пальцами в подоконник, и думал, думал... Бесконечно думал, пока ныли кости. – Эй, Скворец, – окликнул его знакомый голос, на который пришлось обернуться. Это был Гоша-Гнездо, обычный сосед по «Скворечнику». Скворцов не хотел с ним общаться, но потом представил, как с трудом оправится от ещё одной стычки, если «пошлёт» его. – Вообще ты нехило начал, - продолжил Гоша, встав рядом. – Хотя по странной вы фигне сцепились. Ну... Типа, какая разница, кто там чё про кого думает? Чё ты так накинулся-то сразу? Булат слушал вполуха, наблюдая за птицами, кружащими над сломанным деревом, каких было рядом со «Скворечником» много. Из-за этого тропа, ведущая к нормальной жизни, всегда казалась мучительной, когда выходишь наружу. Особенно так думалось Булату. Он готов был рубить все ветки на пути, лишь бы окунуться в то, что люди, встречающиеся на дальнейшем пути, назвали бы жизнью. – Захотел, – отрезал он, спустя сотню секунд холодного молчания. Соловей усмехнулся, лишь на чуть-чуть задержав взгляд на окне. – Нет, ты просто зашёл и как будто, знаешь, убить готов был всех вообще, – живо рассказывал Гоша. Скворцов пожал плечами. Гнездо же перешёл неожиданно на шёпот. – Слушай, – затараторил тот, будто делился каким-то секретом. – А как ты думаешь, кто из нас вообще мог такое написать? После этого вопроса оба какое-то время стояли молча, пока Булат не прыснул со смеху, наконец, открывшись для собеседника. Смеяться было сложно, хотя нелегко и остановиться. – Гошан, ты же минуту назад говорил, что тебе по барабану. Губы у Соловья растянулись в неровной улыбке. – Да, но... - бегающий по стенам взгляд выдавал его неловкость. – У меня просто есть предположения, поэтому спрашиваю. Просто... Сначала я думал, что это какой-нибудь Рижский сделал, но потом, когда ты втащил Мёрзлому, я подумал, что... Скворец вытянул руку в знак того, что Соловьёву стоит прекратить рассуждения. – Это бред, Соловей. Гоша покачал головой. – Ты очень хочешь туда, – он указал на окно, от которого Булат не отлипал. – И это видно. Потому что, знаешь... Орёл меня тоже задолбал, я вот вообще не хочу всякой дичью заниматься... Хочется как-то не знаю… Молодым побыть, с пацанами нормальными помотаться… С девчонками... Ты же тоже, ну… Булат внимательно ещё раз осмотрел Соловья. Он был вроде все таким же невзрачным парнем, однако у него была одна особенность – в темноте его глаз всё ещё горел какой-то фонарик. Он едва заметный, но ещё видимый – такого никогда не было у Скворца, обиженного на мир с самого детства. Движения всегда говорили больше, чем сам Булат. Даже сейчас он не двигался и молча стоял, потупив взгляд. Периодически только в поле зрения попадался Соловей и возвращал в реальность, пока ждал ответа. – Шёл бы ты отсюда, – холодно ответил Скворец и, оттолкнувшись от стены, уже направился в другую сторону. – Сам справлюсь. «Меня всё здесь портит» – вторило назойливое подсознание, зарывающееся под светлые волосы. – Слушай, я примерно знаю, как выбраться из этого дерьма. Можем с тобой вместе что-то сообразить, убежать и разойтись, как в море корабли… Ты просто пойми: нельзя в одиночку, – Гоша встал рядом с ним и подтолкнул плечом. Ещё раз попытался обратить на себя внимание собеседника, чьи глаза буквально лезли на лоб от удивления, а брови хмурились. – Ты поможешь мне, а я тебе, по рукам? Скворцов остановился – в голове всплыла картина, как на него наваливается Мерзлов и чуть не ломает рёбра до хруста. Рука Булата замерла в воздухе, и Гоша схватился за неё, как за спасательный круг. Очнулся Булат только когда видел уже далеко маячащую спину Соловья, а в голову забили тревожные сигналы: «Опомнись! Опасно!». «На что я согласился?» – закричало что-то внутри, и раны на рёбрах разнылись, хотя они же, возможно, его и спасли. Скворцов пошёл вслед за Соловьёвым, как вдруг его потянули назад будто бы какие-то клешни. В лёгких опять что-то заболело, а потом в голове что-то неожиданно взорвалось, только не с такой силой, как тогда, с Мёрзлым. Машинально нанося удары в разные стороны, Булат почти ничего не видел. Он опомнился, когда понял, что жертва не сопротивляется и даже не подает голос, принимая удары будто данность. Потом в темноте вдруг прояснился уже знакомый монолитный взгляд, и Скворец замер. Его прошибал холодный пот. – Рига? – опешил Скворец и застыл. Свет вспыхнул так резко, будто в коридоре разразилась молния. На пять секунд в коридоре стало видно всё, что происходило, а затем тьма вернулась. Выбираясь из-под тела нападающего, Назар чуть отряхнулся и всё же заговорил. – Возьмите меня с собой.