#СКВОРЕЧНИК

Как оказалось, хитросплетения сухожильных нитей легко перерезает финский нож. Секунда на жалкий лязг — ты смотришь на руки-плети, слабеешь, и вот-вот так затрясёшься напоследок, что оставшиеся лоскутки сердца затрепыхаются от рыданий. Деревянная рукоять ещё немножко поторчит из-под окровавленной рубашки, помозолит тебе глаза — поиздевается. Ну разве ей скажешь: «Ты делаешь больно»? Да не рискнёшь. Назар Рижский мастерски избегал всего, что уничтожало. Он петлял самыми длинными дворами, запутывал следы, оглядывался по сторонам... Бывало, даже замирал в каком-нибудь укромном месте и слушал, как бешено колотится сердце, пока вдалеке маячил силуэт убийцы. Вот только тот был намного хитрее и на каждую встречу наряжался по-разному. Так, выпрыгнув из-за угла вокзальчика и зацепившись за первую попавшуюся фигуру, он спрятался в Соне Андреевне Вьюжиной. «Литература. Русский язык. Вьюжина С. А. Пятнадцатый кабинет», — у Риги в голове всплыла заметка, которую можно было забыть сразу после того, как она впервые появилась. Чуть позже, после заметки, пошли намёки на фамильярность при разговорах. Потом испарились и они. Риге подтасовался тот самый случай, когда хочется замереть на месте, пока в мозгах искрится фейерверк из обрывков мыслей. По несколько раз повторявшееся «Только не ты» перекрывалось столько же раз всплывавшим «Это правда ты?». Если бы его тогда подтолкнули и о чём-то спросили, он вряд ли бы даже разомкнул сжатые до скрипа челюсти. — Здрав, — прошептал Рига, потом осёкся, но продолжил. — Ствуй. Корявенько вышло. Была бы жизнь Рижского фильмом — он эту нелепую сцену сам вырезал и даже не переснял. Подкачивало не только исполнение. Видеоряд вообще застилался шипучим мылом. Глаза Сони янтарели за бликами на стёклах очков, которые она практически никогда не снимала, и неотрывно глядели вперёд. Её длинные кудри обвивались вокруг шеи Назара и душили его. А ему опустить бы глаза в пол, прямо как в школе. Прямо как в том месте, где он с ней впервые встретился, да и расстался тоже. Но Рижский ведь далеко не трус. Рига поднял чемодан с пола. Вытянутая железная ручка дрожала и выскальзывала из рук, как поручень из-под крепкой хватки пассажира экспресса. Назар зачем-то ещё и широко улыбнулся ни с того ни с сего. Сгорая от стыда, тот вдруг понял — всё это время он никуда не ехал, а стоял на конечной станции, пока водитель думал: «Выйдет уже этот растяпа отсюда или нет?». Страшные вещи происходили не только с ним. Тонкие пальцы Сони без её ведома поправили очки три раза за минуту. Глаза её увеличились при виде Назара явно не из-за линз. — Назар,— то ли спросила, то ли уверилась Вьюжина, словно спросонья, после чего ещё и добавила: — ты? Она медленно потянула к себе чемодан из реальной руки Риги. Соня взрослая. Соня старше. Соня серьёзнее. В Сонином возрасте никаких чудес уже быть не может. Но они её так и находили, и непонятно было одно: к ней они шли или всё-таки от неё. Назар кивнул. Шея чуть не отторгла голову. Тело что-то спрессовывало. Хотелось взорваться и оставить частички себя на потолке, полу, стенах... Пусть люди знают, что иногда здесь может случаться. Иногда им лучше неотрывно смотреть под ноги, чтобы что-то навсегда проскользнуло мимо. Соня всматривалась в знакомые черты. Когда-то они таяли под её длинными пальцами, как под лучами солнца, а теперь огрубели. — Нереально, — отрезала Вьюжина. Она даже не заметила, как её рука ей же и противилась, когда касалась плеча Рижского. Пальцы соскользнули — Назар пожал плечами и опустил голову, хотя украдкой поглядывал на такую же растерянную, как и он, Соню — затем всё же вернулись и уверенно замерли возле растянувшейся лямки старой майки. Каким-то летом он в ней ходил, и та была в порядке. Рижский был всё ещё реальным. — Какое-то... — Явление Христа народу, угадал? Назар перегнал Соню во всём: и во фразе, и в неловкой улыбке. Не мог он только, разве что, скрываться за волосами, за которые ветер настойчиво дёргал — длины не хватало. У кого из них шёл урок? Кто кого опрашивал и пытался подловить на чём-то? Они вместе смотрели на давно знакомую картинку. Но кто-то из их пары заранее вырвал из полотна куски с важными деталями, спрятал их в карманах и не показывал — делал вид, что так и надо. Картинку эту мог рассмотреть и простой прохожий, если бы остановился. Вот только на здоровой памяти она останется рваным нечто. — А так разве... можно? — она старалась объять одним вопросом всё, что запутывалось внутри то ли в шерстяные клубки, то ли в паутину. По голове и рельсам стучал вопрос, вдали гудел поезд, рядом мчали пассажиры. Рига понимал: это до жути не смешно. Он мог даже заплакать, но, разве что, в другой день. Настолько Рижский потерялся, что нечаянно начал сыпать странными шутками и никак не мог взять себя в руки. — Не узнавал. Назар наблюдал за танцами бликов на стёклах, а те хорошо прятали беготню взгляда Вьюжиной. Так всегда случалось, когда Соня что-нибудь вспоминала: ей нужны были разные картинки для того, чтобы создать новую. — Ну и как тебе было дома? — как можно чётче спросил вдруг Рижский. Он переминался с ноги на ногу и ждал ответа. Хотелось его каким угодно: разочаровывающим, радующим, сбивающим с толку — да хоть пустым. И Соня выбрала последнее — ей стоило только посмотреть на чемодан, чтобы Назар догадался: ничего она не поняла. Соня Андреевна умела читать книги, видеть скрытые послания на их страницах и объяснять другим, зачем они прячутся, но совершенно не умела читать людей. Назар Рижский тот ещё фолиант для «полочек» в голове. Он постоянно переписывал сам себя, хотя никто ещё даже не двинулся дальше первых строк. А Риге и не нужно никого ждать. Ему нравилось издеваться над любопытными парами глаз, чьими те бы ни оказались. — Хорошо, — Вьюжина чуть не запнулась, но собралась. — В этот раз меня ждали. Назар еле улыбнулся. Он не задумывался, ждал ли кто-нибудь его. Это неинтересно. Это неважно. Это немного неудобно — вдруг услышит не то, на что тайно рассчитывал. Рига впервые оторвался от Сони, посмотрел вокруг и лишний раз убедился: всё на месте. Только он — нет. Пока столько всего кишило снаружи, внутри почему-то пустело. Разве что из кожи сочилась гадость. Рижский Назар — исчерниленный двадцатый номер в школьном журнале, язва родного города и самого себя. Одна Соня, наверное, никогда не умрёт — у неё ноль симптомов. Главное не то, что тебе дают прямо, а то, что между строк. И не так важно правильно ты читаешь или нет. Даже теперь, когда перед ней стояло выпотрошенное обличие Назара, она видела своё. — Ты здесь надолго? У Риги дёргались губы, слова с них больно брякались и исчезали в трещинах пола. Его взгляд идеально сравнялся с Сониным, оба изучали лица друг друга. Они пытались впитать в себя всё, что упустили. — Да хотелось бы навсегда. Соня осталась такой же Соней, но со слезами на глазах. Такого ещё не было, как не было и Рижского, который сам кого-то обнял бы первым. Как только под ладонью смялись длинные кудри, Назар аккуратно убрал её, как бы ни хотел чем-то заменить приевшиеся подкожные иголочки. Тех стало больше, как только руки Сони проскользнули по плечам. — Ты весь ледяной, — Вьюжина убрала голову с груди Риги, после чего на майке осталось неуклюжее мокрое пятно. — Возьмёшь мой шарф? Сколько бы Соне ни было лет, она всё оставалась маленькой. Что ростом (с Рижским она не равнялась даже на каблуках), что душой. Рига покачал головой, потом махнул в сторону полуоткрытого кармана пальто на груди. — Эх, Вьюжина, — как можно грубее сказал Назар, хотя улыбался. Он аккуратно выудил из плена ткани красную с чешуйками-завитками пачку сигарет. Оторвал её как репей от одежды. Фокусник. Даже не соприкоснулся с телом Сони. — Покурим — там и согреемся. «Смотри, как я хорошо помню наше. Будто не разбегались, да?», — подумал Рига. В этот раз Соня прочитала его на твёрдую пятёрку и кивнула. По сути, разбежался из них только Рига. Эта история в перегруженных и кривых предложениях обогнала бы любой поезд. Будь она верёвкой — её концы сошлись бы только после того, как протянулись по каждой улице. Ковёр её слов покрыл бы больше трещин на ступеньках. А если бы кто-то засёк рассказ на скорость в сигаретах — их с Соней тела бы окончательно прокоптились. Первый огонёк перепрыгнул с зажигалки на трубочку. Второй следом повис напротив. — Так ты расскажешь мне, что с тобой было? Время пошло. Рижский кивнул и спрятался за дымом. Соня согнала его, и Назар наконец увидел, что на перроне почти никого нет. Куда так мчались люди снизу, которых он буквально недавно видел, пока не вышел наверх? Платформу напротив назло закрыли товарняки. — Тебя долго искали, — Вьюжина стряхнула пепел. — Не думаю, конечно, что сейчас совсем забыли. Но пока что тихо. — Я понимаю. — Мне иногда так вообще не казалось. — Ну потом же прощала. — Потом прощала. — Ну и всё. Вот здесь таймер бы остановился. Насчиталось пока что всего две сигареты и несколько мурашек на коже Риги. Одна сигарета дотлела и улетела из рук Назара в ближайшую мусорку. На улице он шарф бы всё-таки взял. И конкретно опоздал бы. Нечего отвлекаться на послезвонковую трель: «А Рижский, ну, из «Г» класса такой... С училкой... В парке... Да-да... И из дома её тоже... С книгой там какой-то...». — Ты знала, что я жил у мужика и на него работал? Огонёк запрыгнул на ещё одну сигарету. Соня покачала головой, в её глазах дрожали силуэты. Назар улыбнулся как мог. Теперь всё в порядке и он здесь. Смеётся. — Да пугаю я тебя, — он усмехнулся, и дым заволновался. — Всё по-другому немного получилось. Мир Сони затрясся ещё сильнее. Он и без того часто ударялся о чужие планеты. Ему сделалось так плохо, что как бы он не лопнул с последним стуком сердца. Глаза блестели сквозь дым. Она затянулась и выдохнула в неизвестно какой раз. — Я тебя очень внимательно слушаю. Глубокий вдох. Говорить что-то — такое себе. На любителя. Как тёмный шоколад, например. — Да а что рассказать? Я не знаю, как мне это сделать, чтоб ты меня зря не жалела, — здесь пришлось переглянуться и убить себя от беспомощности перед ней. Рига рассказывал свой настоящий секрет как можно тише. — Да реально, Сонь, вот знаешь... Любому нормальному человеку бы стало стыдно. Но мне вот так, как есть. Мне так как есть с того, что после... Поняла, короче, не хочу... Ну так вот мне так как есть с того, что когда я сбежал, меня, скажем так... Поймал? Ну, наверное. Ладно. Да. Поймал левый мужик и предложил охренеть какую схему, чтоб я просто жил и не сдох. Сказку предложил по сути... Типа. Где злодей становится таким героем, что ничего другого и не нужно лишь бы не сдохнуть. И таких героев у него была полна такая коробочка, что и как-то не чувствуешь себя самой мерзкой тварью в мире как будто бы. Смотришь как все и ничего не боишься ни людей ни детей ни птиц ни коробок ни деревьев этих из проволоки проклятых в окне точнее в дыре картонной этой сдох бы... Чё-ёрт... Рука дрожала под грузом новых ожогов и слов. Пепел перекрыл пятно Сониных слёз и прожёг майку, уже окончательно никуда не годную. Окурок сплющился между пальцев и ещё кусался. В горле запершило до игл между ресницами. В ушах стояло детское перещёлкивание выключателя туда-сюда. На подбородок затекала кровь из носа. Соня изменилась второй раз за ночь. Теперь она как будто навсегда стала такой, какой была на самом смазанном кадре за всю жизнь. Такой Назар её ещё не видел. — Назар-Назар-Назар, ну-ка посмотри на меня, — эти слова всегда звучали с разными, одинаковыми в минорности, нотками. — Всё нормально, мы всё ещё рядом друг с другом. Не торопись больше никуда и не волнуйся только, пожалуйста. Хорошо??? Хорошо — не отлично. Опять ни за чем не уследил Рижский. И всё испортил: одежду, сигарету, руку, лицо, Вьюжинское настроение... Назар шмыгал носом. Свободная рука отрывисто потянулась к лицу и тоже изуродовалась. Соня, как клещами вцепилась в жалкий окурок и держалась за него всё это время. Пальцы Риги едва разжались. Она получила, что хотела, и сразу же распрощалась с этим около урны. Дело не только в окровавленном бычке. — У тебя раньше не было так сильно, когда ты волновался. Это давно? Рижский изучил асфальт вокруг себя, и сел. Голова уже меньше шла кругом. Во рту стоял противный вкус, который никак не хотел уходить даже после пары плевков в сторону. — С кровью впервые. Соня кивнула, скорее, сама себе. Она всегда носила в карманах две вещи: сигареты и салфетку для очков. Не раздумывая, она полезла в карман и протянула Назару розовую тряпочку. — Попробуй вытереть. — Спасибо, — прошептал он и провёл по лицу салфеткой. Мягкая ткань ласкала и слегка щекотала кожу. Пальцы неожиданно накрыли пальцы, что в разы теплее. Соня уверенно водила тряпочкой, пока ладонь Рижского размякала рядом. Он успел забыть, каково это, когда Вьюжина его касается, и насколько сильно его это волнует. — Так и не останавливается, — Соня боялась так, будто кровь действительно могла вытечь вся. Если хоть капля упадёт на землю, из неё точно ничего не вырастет. Джульетта проснулась и увидела Ромео мёртвым. Изольда доплыла до берега и, после долгой разлуки со своим Тристаном, так и не встретилась с ним живым¹. Соня потеряла Назара и, когда жизнь как во сне закончилась, нашла его на вокзале умирающим во всех смыслах. — Да ты так не суетись, Сонь, было б из-за чего, — Рижский как будто услышал её мысли. — Я ещё всех переживу, вот увидишь. Даже самая мерзкая дрянь всегда выживает и портит жизнь, кому не успела. А я как раз такой и есть. Почему у людей кожа не из микрофибры? Хотя сердца у них, наверное, из чего-то похожего. У Сони точно. Ту салфетку скроили из тканей её сердца, которое ей так хотелось вбить в Ригу. — Не говори так. — Но это правда. — Нет. — Назар, прекрати. — Сонь, ты сейчас нифига не знаешь. Смысл говорить за правду и неправду? Рука Сони замерла у носа Рижского. Розовая ткань почти сменила цвет на тёмно-алый. — Я давно знаю тебя, — отрезала Вьюжина. — Уже нет. Она молчала и бесконечно смотрела ему в глаза. Равновесие никак не читалось ни в каких зрачках из четырёх. Рижский мысленно обвёл пустой перрон. Едва он захотел что-то сказать, как внезапно обоих чуть не оглушили динамики, из которых доносилось что-то нечленораздельное о прибытии какого-то поезда на какую-то платформу. Диктор говорил — Соня смотрела. Назара швыряло из стороны в сторону и из жара в холод — ещё смотрела. Назар поглубже затянулся воздухом, как сигаретой со вкусом крови, и перекрикнул (но только для Сони) неугомонную трель. — Я грабил и убивал людей. Всё стихло. Соня больше не смотрела на Ригу. Тряпку она отпустила, и та упала на землю. И из крови, что пропитала землю, точно ничего бы никогда не выросло. Ни полезного, ни бесполезного — никакого. Даже ни пустого. — Что? — Что услышала — то и правда. Она снова кивнула для себя, и примяла кудри на макушке обеими руками. Голова качалась по ветру маятником. — Сонь, я поэтому и здесь. Я вообще пошёл щас тебя грабить, чтобы жить дальше, — выпалил Рига и немного остепенился после встречи с уже покрасневшими и подстёртыми глазами. — Ну, точнее, я не знал, что это ты... Мне больше некуда бежать. И... — Ясно, — оборвала его Соня. Её лицо продолжало стираться черта за чертой. Вьюжину как подменили. Она встала с асфальта, потянула за собой чемодан, стремясь куда-то вперёд. Но пока стояла на месте и думала. Рижский уже боялся сказать что-нибудь ещё. Соня очевидно его бросала. Назару оставалось как маленькому ребёнку, заистерившему в магазине, посмотреть ей вслед и либо побежать следом, либо зареветь громче. Соня не могла уйти без канонной драмы, иначе завязки не будет. Она ещё раз дотронулась до плеча Назара. Опять реальный, только со взглядом потяжелее, чем когда-то. Момент летел бескрайно бесконечно. Взгляд впечатался во взгляд до дна глазных яблок, касание — в кожу до костей, звук — в ветер, а потом в голос за ширмой. — И биться сердце перестало, ну Рижского ж мать. Ты здесь чё делаешь-то? Мы тебя уже где только не искали. Перед Рижским пролетел портрет растерянной Сони на фоне табличек и рельсов, а на заднем плане широко шагали не очень весёлые Булат и Гоша. Вьюжина обернулась и теперь тоже увидела двух парней. Рига видел, как пальцы, что недавно были на плече, дрогнули и беззащитно сжались. Соня испуганно, но с тенью интереса взглянула на Ригу. — Это мои со мной вместе, — сказал он и улыбнулся. Соня повернулась ещё раз, поправила очки, и мир задрожал снова. Она видела каждую рану на коже обоих уже издалека. На двадцать пятой главе в жизни ей не хватало новых героев среди обычных. Настолько противоречивых она ещё никогда не встречала. Ей хотелось видеть их на своих страницах. Так хотят себе в коллекцию редких засушенных бабочек. Только эти парни были явно не лёгкими цветастыми бабочками. Они скорее напоминали птиц с перебитыми крыльями. Таких обычно выхаживают дома, окружая заботой. А в Соне её было так много, что все от неё уставали. Даже ученики, где добрая половина — обязательно самые хрупкие и любимые. Но похожего на Ригу среди них так и не отыскалось. Ровно до того, пока она впервые не вернулась домой по-настоящему. Соня вернулась к Назару. — Знаешь, теперь, наверное, и мои.