Пожалуйста, будь рядом

— Прости. Этого недостаточно. Тора опускается на колени и прислоняется лбом к поверхности гранита. В глазах застывают градины слёз, и он с придыханием, с застывшей болью в груди, всхлипывает. Леденящая дрожь отдаётся ударами от сердца, проходится по всему телу и застывает где-то в легких. Дыхания не хватает — ещё один всхлип слетает с губ юноши. Глухим стуком отдаётся боль в висках. Казутора сжимает руки в кулаки так сильно, что ногти вгрызаются в кожу. Этого никогда не будет достаточно. Изменения или извинения — без разницы. Этого не хватит, чтобы тяжесть могильной плиты на его плечах стала легче. Это невозможно и никогда-никогда-никогда у него не будет возможности искупить свою вину в полной мере. Ведь сколько бы слёз он ни выплакал, сколько бы рыдал в истошных содроганиях, он не сможет вновь встретиться со своим дорогим другом. Он бы покончил с собой, да не в праве этого сделать, ведь его жизнь ему больше не принадлежит. Чифую садится на колени рядом с Казуторой. Рука ложится на напряженные плечи Ханемии — от прикосновения к коже он вжимает голову в плечи, съёживается словно котёнок, кажется, становится совсем-совсем крошечным. — Прости, — парень с грузом застывших на веках слез открывает глаза, не в силах даже приподнять голову. Пряди светлых волос спадают ему на лицо. Мацуно касается его щеки осторожно, со свойственной лишь только ему мягкостью и любовью. Казутора дрожит лишь только от одного прикосновения. Казалось бы, что в движении Чифую есть все — от прощения и до строгой нежности. Казутора уже не понимает, перед кем именно он извиняется: перед духом мертвого Баджи или перед его лучшим другом. — Если ты сломаешься, — Чифую прочищает горло, чтобы избавиться от тяжести в голосе. Он звучит мягко и нежно, будто бы смешивает слова с медом, но все ещё дрожит, будто бы боится спугнуть. — Если ты сломаешься, то я буду рядом. — Я этого не заслуживаю, — Тора поднимает голову и смотрит на Чифую взглядом пустым. Будто бы вместе со слезами он избавился от всего того, что было внутри него, кроме благодарности и стыда. Чифую заправляет пшеничную прядь волос ему за ухо. Казутора зажмуривается и задерживает дыхание от подобного жеста. Ему сложно говорить о Баджи, он не может даже выговорить «Кейске» — язык не поворачивается. Нельзя. Будто бы открыв свой рот, он опорочит мертвеца. — Думаешь? Баджи считал иначе, — хмыкнув, Чифую почувствовал, как сжались скулы Казуторы. Он нервничает только от одного упоминания Баджи. — Он хотел, чтобы ты был счастливым. А ты, — парень слабо щелкает пальцами по лбу Торы, — Кажется, что даже и не стараешься. Казу молчит какое-то время. Медленно его щеки покрываются ярко-розовым румянцем, будто вот-вот его истерзанное тело сгорит от стыда. Чифую понимает, как думает Баджи. Чифую слишком хорошо его знал. И Чифую уверен только в одном: Баджи хотел спасти Тору. — Туше. Довольный собой, Чифую коротко усмехается. Он садится на землю перед могильной плитой, складывает руки перед собой и произносит короткую молитву. — Пойдем. Я сказал Баджи, что обо всем позабочусь, — Чифую улыбается, но сам Тора понимает, сколько спрятано боли за этой улыбкой, ведь он видел, как дрожащими руками Мацуно заваривал лапшу. Казутора не расслабляется, но дышать становится чуточку легче. — Спасибо.