Все нерассказанное

- Здравствуй, - прошептал он, и дева медленно разлепила веки и взглянула на супруга, который лежал напротив. - Здравствуй, - она улыбнулась ему в ответ. Стояло раннее праздничное утро, и князь не спешил ни на какие советы и собрания, предоставляя всего себя ей. Их первое утро. Фарамир внимательно глядел на нее, еще сонную, пока его щека покоилась на белоснежной подушке. Подбородок его был покрыт щетиной, а волосы были аккуратно сострижены до плеч и теперь мягкими локонами обрамляли светлое лицо. Его супруга мягко провела пальчиком по мужской скуле, отводя прядь за ухо. Война оставила на нем много шрамов : не только в его душе, но и на теле. И ладонь Эовин от светлых прядей скользнула на его шею, провела по плечу, обводя узоры рубцов и царапин, и легла на широкую грудь, касаясь почти зажившего шрама, полученного в последнем бою с орками. Фарамир напрягся в плечах от ее осторожного прикосновения, но тут же напомнил себе, что с этого утра пред ним была его жена, и от златовласой леди Рохана у него больше не могло быть секретов. Она и только она могла видеть его, знать целиком и полностью. Ей одной он мог доверять безгранично. Ладонь мужчины накрыла руку супруги и прижала ближе к шраму, отдавая ей свою близость, тепло и преданность. Эовин прикрыла глаза на мгновение, а затем открыла, что увидеть, как муж наблюдает за ней. Его губы подрагивали, а глаза были сощурены, словно готовились вымолвить нечто важное. - Я подумал, что ты прелестна, когда впервые увидел тебя. И затем вновь, когда узнал о твоем подвиге. Представлял, как ты стояла в мужском облачении с занесенным над головой мечом. Это наверняка было красиво...Я много думал об этом и о твоей смелости. Потом я видел, как ты плачешь на похоронах дяди, твое лицо было словно высеченным из камня, - он запнулся на мгновение, будто вспоминая тот день. - Когда на мраморные скульптуры во дворе моего отца падали капли дождя, они выглядели точно слезы, и я думал тогда : не может никто выглядеть так величественно, как эти статуи в своем безмолвном страдании. Но ты могла. Еще вчера я думал, что ты не будешь никогда прекраснее, чем в день нашей свадьбы, но ошибся и понял это в ту же ночь. И вот наступило утро, а мне все так же думается, что ты еще никогда не была так красива как в это самое мгновение. «Фарамир, о, мой дорогой Фарамир...» - ее сердце сжимается от тоски. Эовин не находит слов, но смотрит прямо ему в глаза. Ей сложно охватить словами все, что испытывает ее утомленное войной и смертью близких сердце, нашедшее вдруг в нем островок посреди океана скорби.

***

Раньше она злилась на себя за то, что давала ему надежду, ведь он был ей мил, но не нужен. Да она и самой себе была не нужна. Девушке хотелось раствориться в этом дыму погребальных костров, в этих криках, в этом предсмертном шепоте умирающих мужчин, чьи семьи были далеко или погибли. Она вбирала в себя всю эту боль, испытывала саму себя, словно в наказание. Это было неясное, отчаянное чувство, вся суть которого кроилась в самоистязании, но роханская дева убеждала себя в обратном, ускользая из объятий здравого смысла. В ночи Эовин была не столь стойкой - страхи накрывали ее, и она смотрела на звездный потолок лазарета, держась изо всех сил, дабы не утонуть в собственных слезах. Она скучала за братом и молилась о нем, но вера, незаметно для девы, давно оставила ее - и прощание с Эомером она теперь видела последней их встречей. В конце концов когда уходил Теодред, она лишь смеялась и целовала братьев в щеки, желая им по привычке доброго пути. И чем это обернулось? Безвестной смертью, ее рыданиями и равнодушием зачарованного темной магией Теодена к гибели сына. В этот же раз роханка была готова встретить новость о падшем брате со всей стойкостью. О, Фарамир, как не вовремя он появился в ее жизни! Окрыленный ее красотой, завороженный ее статью и безмолвной гордой печалью, он понравился бы ей. Понравился бы, очень понравился...если бы она дала себе волю, ослабила хватку на собственном горле. Не корила себя! А давала любить, пока еще было время любить, ведь битва у Мордора приближалась, а их дни вместе могли вот-вот истечь... Если бы только она сняла пелену с собственных глаз. Но она не могла, а судьба все равно решила все за нее, дав роханке шанс : сквозь толщу льда, окутавшую ее сердце, она не смогла воспротивиться доброте молодого гондорца, его искренности, его столь очевидной влюбленности, сквозившей во взгляде. Как было бы прекрасно встретить его, когда не было никакой войны, когда горести не сжали руки в кулаки, не сомкнули с силой челюсти и не сделали красивые, обрамленные длинными ресницами глаза навсегда опухшими и холодными.

***

По началу то была лишь симпатия - маленькая искра ее удовольствия от его внимания. Ей было тогда не до любви вовсе. Любовь!..Любовь была просто назойливой мухой, что жужжала подле уха и мешала думать. Но в последние дни ее душа вдруг трепетала...Нет-нет. Помеха! И ложная надежда на счастливую жизнь, какой не сбыться. И все же она ждала прихода Фарамира по утрам, когда он кланялся и одаривал ее нежной улыбкой, и спрашивал о ее самочувствии, и вел с ней разговоры. Но Эовин при всей теплоте от одного его вида, разливающейся под сердцем, не была так же приветлива. Эовин смущалась. И злилась - на него ли, на себя ли, как знать? Эта девичья влюбленность так неожиданно озарила роханку в ее, как ей тогда казалось, последние дни на земле, что она и не знала, что ей делать с этими чувствами. Она всегда полагала, что это будет нечто особенное, вдохновенное, важное; что она расцветет, как бутон нежного цветка, но Эовин была полна отчаяния. И эти новые ощущения при виде следопыта, входящего в ее покои, будоражили и страшили ее. Они были еще одной строчкой в череде ее сожалений. Так, роханская воительница сожалела, что не взяла меч в руки, когда Теодред и Эомер без поддержки короля удерживали врага, а под ее носом Грима Гнилоуст нашептывал дяде свои дрянные речи, хотя ей стоило давно пренебречь страхом и стоять насмерть, не подпуская к Теодену никого из его лже-советников. Жалела дева о том, что не была опорой матушке, когда та усыхала после смерти отца от горя, которого не могли развеять даже ее дети. Сожалела, что осталась в больничных палатах Белого города, когда могла воевать подле брата, а не...а не благословлять его в последний поход, ожидая обороны города изо дня в день и коротая дни близ сына Наместника... Но ее уста никогда бы не смогли вымолвить эти слова сожаления гондорцу. Потому что она не жалела об их встрече. Озябшая, немногословная, словно выгоревшая свеча, которая раньше сияла и освещала все кругом, а теперь едва искрила, затухая время от времени - Эовин согревалась его вниманием и заботой и не могла отвергнуть его, не хотела. Жизнь не ушла, она была здесь, внутри! Огонек любопытства тянул ее к нему, и ей снова хотелось надеяться, хотелось рискнуть. Стать вновь собой - здоровой и свежей, теплой; дарить тем, кто ей дорог, улыбки, а не беспокойства и страх.

***

Слабые лучи уходящего солнца освещали девушку, что стояла в купальне и смотрела в свое отражение. В зеркале на Эовин глядела женщина в белой сорочке до пят, и ее лицо не принадлежало совсем юной девице. Она словно постарела. От нее веяло холодом и усталостью, не положенной в ее годы. Тогда роханка опустилась на каменный пол и обняла себя за острые колени, глотая рвущиеся рыдания и слезы, что текли по ее щекам прямиком на ледяные плиты, тихо выстанывая обиду за упущенную юность, которую она провела в терзаниях и страхе. За погибшего отца и мать, потерявшую голову от тоски и боли, за бабушку Морвен, за дядю и дорогого брата Теодреда, за Эомера, дороже которого не было у нее никого. Так много тех, кто покинул ее, кто не вернется, кто никогда не сожмет ее в объятиях, даже не даст совета, не объяснит, как жить дальше со всеми этими невосполнимыми потерями, не поцелует ее в висок и не погладит по голове в мягком жесте. Нет, доброта и мудрость предков оставили ее. Она чувствовала себя одинокой и разбитой как никогда. Все те крики души, что сдерживались раньше, хлынули волной, разбиваясь о берег. Впервые за долгое время Эовин дала волю слезам, впервые она вспомнила всех покинувших ее и позволила себе пожалеть себя. Не стегать и толкать вперед, а быть любимой и ранимой, и любимой не кем-то, а самой собой. Никогда прежде не позволяла она подобной слабости в отношении себя. Эовин понимала, с трудом ее постигла эта неутешительная мысль : не ушедшие родные, не Валар, пропустившие ее молитвы, и не враг одолел и сломил ее, а сама Эовин. Роханка так рано стала взрослой, так рано познала ответственность за семью, принимая все невзгоды как должное, что ей было невдомек : был еще кое-кто, нуждавшийся в тепле и ее благосклонности. Она сама.

***

За размышлениями она провела одинокие дни. Роханка больше не могла ждать, как дядя Теоден скажет ей ласковое слово или мать обнимет ее. Она заботилась о других всю жизнь и млела от радости, когда получала крупицы ласки от близких. И дева была вынуждена признаться себе : она была недобра к себе, подчас жестока. И теперь делала то, чего никогда раньше не делала. Она больше не отказывалась есть и много спала, отчего иссиня-серая кожа приобрела былой, молочный оттенок, дева разрешала себе жалеть себя и лить слезы по погибшим, не сдерживаясь, не пытаясь казаться сильной, гладила себя по голове, как делала матушка, а когда-то очень давно (так давно, что она едва помнила) - и отец, укладывая княжну, совсем юную, в кровать. Их общение с Фарамиром показало ей ту грань себя, о которой она никогда не думала раньше. Она полагала, что это неизвестность и накрывающая их тьма врага не дают ей принять его ласку и заботу, но внезапно открыла себе глаза на неоспоримый факт : даже преодолев страх будущего, даже признавшись себе, что гондорец дорог ей, и Эовин готова рискнуть своим сердцем, когда их дни могут быть сочтены, она все же не может принять его любовь, покуда ее собственная томится так глубоко, что не видит солнечного света. Эовин боялась, что ее нежелание видеть его, отвернут наследника Гондора от нее безвозвратно. Но Фарамир не ушел. Не ушел, вгоняя ее в ступор. Позже он говорил, что ее сомнения и душащие страдания не ускользнули от его взора - следопыт вовсе не был слеп. Просто при всем ее очаровании, он был куда больше впечатлен силой ее духа, пусть даже сломленного, а вовсе не прелестью девичьей юности и свежести. Мужчина видел, что не ее телу, но ее душе нужно время и силы, и отчаянно боялся спугнуть ее своим навязчивым вниманием. Он был обходителен, но держался поодаль.

***

То были странные дни. Но после Эовин более не пряталась от сына наместника, но была вежлива с ним, говорила, гуляла и слушала. Влюбленность, которую она до сих пор боялась признавать, накрыла ее столь стремительно, что она поняла это, лишь когда Фарамир рассказывал о своем брате и пустился в описания их веселых походов, заставив ее сначала улыбнуться, а затем смеяться - так громко и отчаянно, что дева не сразу поняла, что этот звук исходит от нее, и неловко приложила пальцы к устам, стесняясь своей увлеченности, какой с ней не случалось уже много дней или, может, даже лет. Его улыбка, обращенная к ней, была особенной в тот вечер. Фарамир мало говорил о своей семье, но она видела. И слышала. Выходило, что он тоже остался совсем один, и сердце болезненно трепетало : в начале он так легко говорил о брате, что ей и не приходило в голову, что он погиб. Позже девушка вспоминала, как Боромир навещал Рохан на пути к Ривенделлу, и как позже часть Братства прибыла в Эдорас, и волшебник освободил Теодена от его забвения, но она была так счастлива, что не думала ни мгновения о судьбе наследника Гондора, который должен был бы прибыть с ними, и теперь стойко жалела об этом, ведь ей давно стоило выразить Фарамиру свои соболезнования о почившем брате. Это она и сделала. И он был удивлен, но скорее неприятно, и для нее это осталось тайной, как и обстоятельства его погибели. Потому больше роханка о Боромире не говорила. Вестей из Мордора они не получали уже несколько недель, а между тем небо одним утром снова стало светлым, позабыв свой бурый оттенок, и они сочли это хорошим знаком. Быть может, судьба еще будет к ним благосклонной, и солнце воссияет над ними вновь.

***

Гондорец был приятным рассказчиком и хорошо начитан, как ей вскоре удалось узнать, и он дал добро для ее перемещений по ярусу, где была и библиотека. Кажется, схожесть их интересов взволновала мужчину, и он проводил с ней часы за одним столом или фолиантом, даже когда его шрамы зажили, и долг командующего звал его для выполнения формальных обязанностей во дворце и среди воинских частей. Шрамы на теле Эовин затягивались не так хорошо, но она не оставляла мыслей, что снова возьмет в руки меч и будет защищать Белый город, если сюда хлынут волны орков. А вот шрамы ее души...их боль не притупилась, но что-то иное теперь грело ее сердце, излечивало его.

***

Когда столица чествовала своих героев, когда она наконец увидела брата живым, а мир больше не стоял на краю обрыва - ей казалось, что никогда в жизни она не была счастливее. Но Фарамир появлялся все реже - долг звал его, и отхлынувшие было сомнения окутали ее вновь. Дева, столь прекрасная, что захватывало дух, обнимала его. Прямо на пороге Дома исцелений, что был ее, Эовин, пристанищем долгое время, где она когда-то была раненой, а теперь и сама лечила больных. Она выбежала навстречу, едва увидела его верхом на коне из своего окна. Она не лазутчица, чтобы подглядывать и прятаться при виде его в объятиях с юной красавицей, и не ревнивица (или надеялась на это), и потому не сочла зазорным не уйти с порога, а дождаться, когда двое разомкнут руки, и он поприветствует ее. И Фарамир вскоре заметил роханку, и не видевший ее с неделю, он попытался подойти и поцеловать ее руку, как полагалось, но она неожиданно для самой себя шагнула назад, подарив ему сухой кивок. И он побледнел, а затем нахмурился. Уверенно шагнул к ней еще раз, но Эовин была неподвижна и бледна - и не из-за ужаса, дева побелела от гнева и молчала, сдерживая порыв. Прекрасная незнакомка все еще стояла близ них, окидывая обоих взволнованным взглядом, не понимая, что происходит. Фарамир ушел и больше не появлялся на их пороге. И дни снова стали длинными, а отъезд брата в Рохан казался долгим и несправедливым для ее одиночества. Все раненые при Мордоре и ранее - при Минас-Тирите - были здесь, и она помогала, как могла, чтобы занять и ум, и руки. До чего глупой она себя чувствовала! Фарамир - благородный муж, ей стоило выслушать его, а не исчезать за порогом, пресекая любые объяснения. Впрочем, он больше не рвался увидеть ее, и раненая гордость останавливала ее, когда дева порывалась разыскать его, чтобы поговорить, а такое случалось с ней часто. Однажды она заприметила на своем пороге воина из отряда Фарамира. Он был верхом и внимательно оглядывал целителей и больных, но некоторые из них не были с ним слишком уж учтивы. Берегонд, сколько могла знать Эовин, убил несколько царских воинов, защищая сына наместника от пламени ритуального костра и обезумевшего отца. Пусть даже ценой жизни сослуживцев, друзей или собственной чести, но он был крайне предан своему лидеру. В ответ на презрительные взгляды Берегонд вел себя уверенно и не слишком распинался перед местными врачевателями, и страх девы был велик, когда один из них указал мужчине на нее. Эовин была не готова к дурным вестям о господине Фарамире, и сердце ее сжалось. Оглядев, возможно даже слишком пристально, юную целительницу, мужчина заключил, что она здорова и жива. Разумеется, она была! В чем были сомнения воина? Вся роханская рать ушла в последний бой, так кто мог послать незнакомого ей гондорца справиться о девичьем самочувствии? Ответ напрашивался сам собой, но смысла его дева не понимала. Прекрасной роханке было невдомек, что воевода беспокоился о хандре, настигшей его господина и Наместника, и самовольно! поспешил убедиться, что дева, чье имя вызывало волну интереса и прилива любопытства у их командира, была не мертва и вполне себе жизнеспособна, что, впрочем, лишь породило новые вопросы в уме нахмурившегося Берегонда. Он уехал столь же безмолвно.

***

В день приезда брата из Рохана и иных послов из Ривенделла, Арнора и гномьих государств был назначен пир и разные увеселения. Были вино, развлечения и много тостов о погибших и выживших. Самые частые нарушители ее одиночества в Доме исцеления - хоббиты - были подле, радуясь ее здоровому виду и делая комплименты один за другим, заставляя ее смеяться, даже когда ее взор скользил к столу, где восседали владыка и князья Гондора, и ей становилось тягостно. Когда на закате третьего дня на конном турнире ее брат вышел победителем, в чем она ни на секунду не сомневалась, и он объезжал кричащие от веселья трибуны, прекрасная дева, та самая, что обнимала Фарамира на глазах у роханки, подарила ему свой платок в знак симпатии. Бросила его в воздух, под ноги лошади, но Эомер развернул жеребца и поймал шелковый лоскуток. А затем под счастливый вой и смех толпы прижал к сердцу, величаво склоняя к красавице голову. Скулы девицы покрылись очаровательным розовым оттенком, но она не отвела от воина рохиррим своего взора. Похоже, незнакомка вовсе не была угрозой спокойствию Эовин. Глаза ее невольно проскользнули по гостям, выискивая среди них одного. И девичий взгляд встретился с другим: мужским, пристально прищуренным в легком негодовании за то, что она смогла о нем дурно подумать, когда он был предан ей. Лицо Эовин также накрыл румянец, но то был цвет не девичьего смущения, но стыда. Стоило пунцовому оттенку сойти с ее щек, она вновь взглянула на Фарамира, и он все еще смотрел на нее, но вдруг улыбнулся и покачал головой, выбивая из ее груди облегченный выдох. Тем же вечером на пиру он представил ее своей (той самой незнакомке!) кузине, Лотириэль, и ее отцу, Имрахилю, князю Дол-Амрота. Бывшая свидетельницей их неловкой встречи у порога лазарета, юная княжна смутилась при виде Эовин и неловко поклонилась сестре нового короля Рохана, но взгляд ее вновь наполнился озорным любопытством, стоило ей увидеть самого роханского короля, стоящего поодаль. Фарамир же, как оказалось, много рассказывал о Белой Деве Рохана своему дяде, но еще большее удивление накрыло деву, когда она узнала, что именно князь заметил ее на поле брани и помог доставить в Дом исцелений. Хрупкое знакомство подарило деве много эмоций - мужчина был добр и весел, и они бы еще долго говорили втроем с ним и Фарамиром, если бы Эовин не поймала заинтересованный взгляд княжны на своего брата. Поняв намек, оставленный ей Эомером (на самом деле, он беспокойно топтался в ее покоях весь вечер и беспрестанно говорил о необходимости познакомиться с юной девой), роханка невзначай пригласила брата присоединиться к их беседе, где он мог бы проявить свою благодарность девице за ее платок и симпатию и показать свое благородство и мудрость ее отцу (на самом деле, Эовин мучительно долго разговаривала с Фарамиром и Имрахилем о местных травах и красотах, пока ее брат тихо и взволнованно кивал, не отрываясь от кубка с вином, а леди Лотириэль вперилась взглядом в пол, не подавая признаков жизни). Ну, пожалуй, не эту сцену хотели бы увидеть потомки, интересуясь, как познакомились будущие король и королева Рохана. А их свадьбу наметили всего годом позже. И Эовин радовалась этому. Время неумолимо шло, и вскоре она должна была вернуться с братом в Рохан. Но коли свадьба будет в Эдорасе, она может рассчитывать увидеть Фарамира там год спустя, и ее это делало счастливой. Несколько недель после их, казалось бы, примирения убедили деву, что они снова могли зваться друзьями - лорд Фарамир более не был зол на нее, ведь они снова общались, и он уделял ей много внимания. Но за эти же недели роханка поняла, что опоздала. Он не смотрел на нее с симпатией, и жесты его больше не были сотканы из благоговения и признания. Время утекло. Над головой словно нависли тучи. О, как может быть страшна неответная любовь, если они пережили те дни, когда мертвых не успевали хоронить и оплакивать, если война окончилась, и благоденственное солнце-таки воссияло над ними? Эовин следовало бы радоваться, а не грустить. Это то, что завещал ей дядя Теоден. И она улыбалась, подчиняясь его последней просьбе и мольбе. В самом деле, она с трудом, но пережила потерю одного следопыта, который никогда не принадлежал ей. Значит, переживет потерю и второго. Но как же тягостно и огорчительно быть в жизни второй скрипкой... Она не могла и надеяться на предложение стать княгиней Итилиэна. Конечно, Фарамир и не стал бы просить ее : возможно, он проникся к ней не так глубоко, возможно, он не желал обременять себя браком сейчас, или был глубоко отвращен ее беспочвенной обидой - так или иначе, Эовин надеялась хотя бы на одно слово. Если бы мужчина только дал ей повод верить, она бы осталась в Белом городе.

***

Дни шли, праздники заканчивались, мертвых хоронили, а гондорец хранил молчание. Они виделись несколько раз на прошедшей неделе, но он не дал ей ни йоты уверенности в будущем, где они могли бы быть вместе. Через два дня Эомер, его рохиррим и сама Эовин покидали земли Гондора. На закате принцесса нашла лорда Фарамира на у мраморных перил, обрамлявших небольшой сад у ее нового жилища, которое она готовилась покинуть. Новый князь Итилиэна все время проводил близ государя, и его глаза были уставшими от кропотливой работы над картами и древними бумагами. Король Элессар был мудр и внимателен - ни одна беда не проходила мимо его взора, он изучал самые старые из фолиантов, отдавал команды сносить крепости, оскверненные орками, возводить новые, пригодные для жизни и процветания; считал казну, щедро возмещал простому люду их потери; перемещал военные части, заключал союзы, как тот, что скрепил узы Гондора и Рохана под новым предводительством ее брата. Основательно. Вот что за слово плясало на языке при мысли о работе Арагорна над благоустройством родного Минас-Тирита и всего Гондора, а с ним и Арнора. Он менял все, но был справедлив и бесконечно умен и точен в своих решениях. Одним из ближайших его соратников был Фарамир, без корысти передавший древнюю корону королей Гондора новому наследнику престола. Коронация была пышной и торжественной, и Эовин радовалась, что ей довелось на ней присутствовать. Не меньше радости принесла ей мысль, что она более не пылает чувствами к Страннику, но уважает его и радуется за его искреннее счастье. Отдельное тепло принесла ей на сердце сцена встречи Арагорна с его любовью : королева, а ранее - принцесса и дочь владыки Ривенделла, была прекрасной до чистых, искренних слез. Роханка подумала тогда, что и сама бы отдала ей сердце на месте следопыта - так мила и нежна она была. И так счастлив был с ней король. Жаль, легкие дни ушли быстро, и наступили дни долгих усилий. Теперь Эовин почти не видала Фарамира, и потому была так удивлена его приходом. Он пришел просить ее остаться? Как бы не так! Солнце кренилось к закату, холодный ветер начал зябко пробираться под слои одежды, а роханка улыбалась мужчине, слушая его истории о минувшем. Даже когда она уйдет, эти мгновения будут дороги ей, и этот сквозящий холод будет казаться теплым в воспоминаниях. Перед уходом князь протянул ей сверток и подождал, пока дева откроет его. То было нечто вроде накидки - что-то прекрасное, не вяжущееся со словом «плащ», который представлялся грубым и походным элементом одежды. В землях, где росла Эовин зимы были холодными и морозными, а лето - жарким и знойным. Зимой они носили меховые шубки, а летом - самые легкие из платьев, не обременяя себя себя шелковыми изысканиями. Эта накидка была пронизана звездами, о которых так любил говорить Фарамир, а ткань была нежной и мягкой как бархат. Кроме тех книг, что он разрешал ей брать и приносил читать сам, это был его первый подарок, и она уже знала, что увезет его с собой в Рохан и сохранит на долгую память. Его прощальный подарок. Ее улыбка была грустной, но прелестной, румянец - смущенным, и Фарамир улыбался вместе с ней, помогая застегнуть полы мантии у подбородка. На этом она поблагодарила его, не переставая улыбаться, и они распрощались. Сердце ныло, но Эовин отвлекала себя мыслями о доме и о счастье видеть столь многих живыми и здоровыми. О том, как они перевезут тело дяди Теодена, как много времени займет восстановление Хельмовой пади, как долго им придется пополнять провиант и готовиться к зиме, а после зимы - к весенней свадьбе молодого конунга. Эовин думала о том, что Лотириэль ей понравилась, а значит, вместе им там будет, что обсудить. Свадьбы в Рохане - дело веселое и никогда не скромное...

***

Ее разбудил стук, за которым стояла взволнованная служанка. На дворе стояла ночь, в которой скрывались первые лучи восходящего солнца. Секундное удовольствие накрыло деву, когда она накинула поверх ночной сорочки теплую звездную ткань. Но спускаясь вниз по каменным ступеням, она отринула всякое веселье. Что срочного могло произойти в такой поздний час? Тревога забралась глубоко под кожу, наливая тело свинцом, а голову - страхом. Чувство липкого отчаяния, которое было с ней последние много лет и которое лишь недавно оставило ее, когда проблеск победы мелькнул на горизонте, вновь примостилось у самого сердца. Когда дева ступила на порог темной, пустой комнаты, ее душа молила лишь о том, чтобы беда не коснулась ни ее брата, ни князя Итилиэна. Комната же оказалась не так пуста, как ей привиделось. Шагнувший из темноты князь сумел испугать и обрадовать ее своим видом одновременно. - Вы здоровы? - Абсолютно, - резко ответил гондорец, едва служанка вышла, оставив их одних. Его взгляд скользнул по ее одеянию и чуть смягчился при виде своего подарка. - Я надеялся застать вас. - И я здесь. Но что привело вас в такой поздний час? - ее взгляд был почти молящим, - дурные ли вести? - Вести...нет, эти вести не дурны. Не для вас. - Но тогда... - Меня же они действительно сумели расстроить, - в темноте глаза его сверкнули. - Мы виделись с вами много раз на прошедшей неделе, но только от государя этой самой ночью, когда нам довелось работать над картами Итилиэна, я узнал, что вы покидаете город вместе с братом, - Фарамир молчал, обдумывая, что именно он хотел у нее сейчас спросить. - Почему вы не сказали мне, что уезжаете обратно в Рохан? Лицо Эовин застыло маской. Вести действительно не были дурными, и то, что посреди ночи сын Наместника решился придти в их дом, чтобы узнать, почему она не остается, теперь вызывало ее недоумение. Для чего...нет, для кого ей следовало бы остаться? Никто не ждал и не приглашал ее. Радость от его визита и озадаченность его вопросом смешались в один ком в ее еще сонной голове, которая с трудом смогла бы сейчас объяснить, как дева ждала его предложения остаться с ним и как была разочарована своими же беспочвенными надеждами. Не смеется ли он над ней? Нет, князь стоял ровно, не переминаясь с ноги на ногу, и глядел прямо на нее, ожидая. Роханка не нашлась с ответом, но лишь одно слово крутилось в ее мыслях: - Зачем?.. - Зачем? - повторил он ошарашенно, будто она дала ему пощечину, - разве вы не знаете, что меня это волнует? - Я очень надеялась на это, но вы никак не дали знать мне, - ее голос снова сделался тихим, а затем чуть повысился, - а я не имею привычки обременять благородных мужей своими догадками без жеста доброй воли с их стороны. - Без жеста, говорите, - видом своим он выражал вызов, - вы ведь знакомы с моим дядей? - Конечно, князь Имрахиль... - Князь Имрахиль - мой ближайший старший родственник, которому я представил вас, потому что не могу познакомить с отцом или братом. И он остался с первого момента, как увидел вас на Пеленнорских полях, лучшего мнения о Белой деве Рохана. Мне не нужно его благословление, это лишь дань традиции, но он все равно дал его мне. Эовин мучительно долго молчала, и Фарамир заговорил, словно боясь, что она не верит ему. - И плащ. Плащ моей матери, на котором вышиты звезды, под которыми она родилась. Я подарил его вам...почему, вы думаете, я подарил его? - Прощальный подарок, - тихо молвила Эовин, сдерживая слезы. - У нее было не так много любимых вещей в Белом городе, и этот плащ, подаренный отцом...она очень любила его. Никакие украшения и золото никогда не будут в моих глазах ценнее этого подарка и достойнее вас. Дева продолжала молчать, обдумывая, осмысливая все его слова. Сон испарился из ее головы, а вот Фарамир выглядел уставшим. - Разве вы не знаете, Эовин, что ни с кем я больше не провожу свои дни кроме вас? Что все полагают, будто мы с вами уже обручены? - Почему вы не сказали, просто не сказали мне, Фарамир? - Эовин не хотела плакать и с трудом держалась от желания протянуть к мужчине руки. Слезы предательски заблестели в уголках глаз. - Я полагал, что вы понимаете всю глубину моей привязанности, но должны сами решить, хотите ли уехать домой или сделать меня... - тут ему стало сложно подбирать слова, и следопыт оборвал себя, - словом, решить: уехать или остаться. Дева продолжала молчать, пока гондорец с каждой секундой терял веру. Кротко кивнув самому себе, он подошел к роханке так близко, как позволяли приличия и тонкая ткань ее ночной рубашки. - Эовин, - он аккуратно поднял девичий подбородок, замечая ее безмолвную борьбу со слезами, - я не хотел довлеть над тобой и, зная твою натуру, желал лишь оставить это решение полностью в твоей власти, но не подумал о том, что мои мысли скрыты от тебя, - мужчина взял ее руки в свои, прижимая к груди. - Эовин. Ты слишком великодушна, чтобы играть моим сердцем. Ее взгляд наконец обратился к нему, и теперь Фарамир был уверен, что жемчуг, катившийся по ее щеке, был слезой радости, а не печали. - Спроси меня. - Эовин, дочь Эомунда, Белая дева Рохана, - с каждым новым словом ее губы складывались в широкую улыбку, - лучшая из воительниц рохиррим, - тут он получил ее возмущенный взгляд (сложно быть лучшей воительницей рохиррим, когда ты единственная воительница рохиррим) и улыбнулся, - окажешь ли ты мне честь, став моей женой и княгиней народа Итилиэна? Старая служанка, услыхавшая о нежданном ночном госте, подхватила первую попавшуюся сковороду и уже бежала на подмогу к своей госпоже, чтобы обнаружить россыпь молодых девиц, промакивающих глаза платками у двери в гостевые покои. «Неужто король Эомер помер?» - подумала она, пока заплаканные девицы не сказали ей, что «леди Эовин оказала князю Фарамиру честь..»

***

Так как могла она вложить в слова все эти воспоминания? Всю эту любовь, от которой слезились глаза и резало на сердце, всю благодарность, всю поддержку и уважение. Она покинула свой дом, дом ее отца, матери и дорогого дяди, и единственного родного человека ради него - это уже говорило для нее, Эовин, чьей мечтой было жить и умереть во славу Рохана, дабы стать развеянным по ветру прахом над ним же, о ее бесконечной привязанности к мужу. Начнись снова война, она бы билась за него и с ним, потому что он не запретил бы ей, и за это она его любила. Любила за то, что он был грозен в бою, но бесконечно нежен с ней. И за то, как он всегда делился с ней всеми государственными вопросами и делами, хотя она еще стала его законной супругой, доверяя ей, желая знать ее мнение, потому что ничье другое он не ценил так высоко. Да, Эовин бы билась за мужа. Но также она бы хотела быть ему женой и матерью детей...их детей - роханка любила малышей; быть не только девой щита, но и его любовницей, и супругой в любом смысле этого слова. В детстве Эовин не понимала. Она видела, как страдала ее матушка после смерти отца, как она затухала и состарилась за каких-то несколько зим на десятилетие. «Как можно так любить человека, что не видеть жизни без него?» - вот каким вопросом задавалась Эовин на похоронах. Теперь она знала.

***

Это было праздничное утро на первый день после их свадьбы. Фарамир прижимался жесткой щекой к подушке и продолжал смотреть на жену. Такая нежная, словно мраморная. Он притянул ее к себе, увидев в ее глазах все невысказанные слова, порожденные в ее прекрасной головке его признанием. Но Фарамир не ждал слов - у них ведь будет еще много времени на разговоры, а пока есть дела куда важнее. Обняв ее мягкую талию, мужчина запустил руку в золотые локоны и слушал размеренное дыхание девы, чей пальчик скользил по его голому телу. Лучи солнца прорезали стекла окон, причудливыми цветами блуждали по комнате и ложились на их белые смятые простыни. Ранний утренний воздух пах лугом и дождем. Эовин, успокоенная его жестом и возможностью не давать ответ сию минуту, когда ей - он точно знал - хотелось сказать так много, медленно прикрывала глаза. Впереди был длинный день, а еще годы и годы, и Фарамир еще услышит из ее прекрасных уст эту нерассказанную историю. А пока...он не уверен, что когда-нибудь был или еще будет так счастлив. Но мгновением позже мужчина понял, что ошибся, и впереди ждала целая череда таких ошибок, потому что каждый миг близ роханской девы был счастливее многих лет его жизни. Его жена тихо дышала, уснув и уткнувшись лицом в его раскинутые объятия. Фарамир улыбнулся, припоминая, что так хорошо и беззаботно ему было в последний раз, когда Финдуилас была жива и засыпала на софе, обнимая обоих сыновей под теплым взором Дэнетора. Что же, князь и княгиня Итилиэна грозились стать не менее счастливыми супругами и однажды - родителями для своих детей.