Constellation of scars

      Маленький мальчик протягивает вверх ладошку, занося ту над головой, и пальцами пытается дотронуться до маленьких точечек на черном небе, усыпанном огоньками подобно мучной крошке. Два бездонных глаза всматриваются в темноту непроглядной ночи, которая предстаёт во всей красе именно здесь — в столь отдаленном от цивилизации и больших мегаполисов кусочке деревни.       Девять вечера, лето, жарко — в нос забивается удушливость перенесённой паркости, аромат полевых цветов, шелестящих на склоне небольшой горы-охранника, морской бриз, принесенный далёким вечерним ветром, и влажность от благодарной земли, которую успели полить перед заходом солнца. Электричество отключено, что позволяет исчезнуть кромке света над посёлком и лицезреть звездную гладь. В отдалении дома через оконное стекло виднеется небольшой кусочек пламени единственной свечи — во дворе, на потрескавшемся бетоне, среди чахлых досок и замершего времени стоит паренёк лет десяти, задрав кверху голову и протягивая ручки куда-то туда, ввысь. В это мгновение, секунду, каждая клеточка организма откликается на природный зов умиротворения — комары больше не пищат, бутоны захлопнулись, птицы уснули, и только ночные бабочки вьются вокруг редких цветков, создавая идиллию спокойствия и собственной значимости.       Ты — лишь часть этой цепочки, ты — микрочастица даже здесь на Земле, а что ты такое для целой Вселенной, космоса? Пылинка из атомов — но маленький мальчик этого еще не осознаёт в столь юном возрасте, он пытается насладиться тем, что дано в это самое время, а посему подстраивает биение сердца под мерно капающую воду из шланга, под стрекотание сверчков, затаившихся в «ночной красавице», дыхание на одном уровне с пассатом и лишь глаза не скрывают дикого интереса к тому, что гораздо выше нас, страшнее, дальше, таинственнее — они упорно глядят во мрак — детская невинная чернота знакомится со старушкой, не одну жизнь к себе забравшей, руку протягивает не со злобой, скорее, предупреждением — темнота встретилась с темнотой и нашла в ней родственную душу, даже если её и не было никогда.       — Чонгуки, почему ты не сказал, что выйдешь на улицу? Я уже дом пошла закрывать, так бы тебя и не увидела. — Причитала пожилая женщина с явными морщинами на лице и «гусиными лапками» у глаз.       — Бабушка, — брюнет продолжает все так же всматриваться, не опуская рук, — почему она забрала их?       — Ох, — тяжёлый вдох до сих пор не может вместить всю ту боль и тоску, что испытала эта семья от потери любимого сына и его жены, являющихся родителями столь прекрасного и ранимого дитя, — Гуки, вот ты стоишь здесь и смотришь на них прямо с Земли, а они наблюдают за тобой оттуда. Ты же знаешь ту легенду, о которой любил рассказывать твой папа?       — Рыцари космоса трудятся во благо человечества, но рыцари подвергаются ужасной опасности и иногда происходят разные случаи, совсем как у истинных героев, — мальчишка шмыгает носом и теперь только понимает, зачем отец ему об этом говорил, заранее готовил, — каждому герою отмеряется свой срок и однажды они отдают себя космосу. По ним не надо грустить, жалеть их или оплакивать, ведь вселенная дарит каждому из них новую жизнь — загорающуюся молодую звезду.       — Правильно. Твои родители многое сделали и многое хотели бы сделать ещё, но теперь две совершенно новые яркие звёздочки смотрят на тебя прямо сейчас и освещают твой путь. Сейчас, завтра, когда пасмурно и когда ясно, всегда.       — Но я бы хотел, чтобы они его освещали здесь, рядом со мной…              Женщина, с застывшими слезинками, смотрит на быстро повзрослевшего внука и лишь по макушке того гладит, теребя слипшиеся от жары волосы. Она бы тоже этого очень хотела, только вот в жизни выбирать редко приходится и многие обстоятельства от нас не зависят. Детство не должно прерываться устрашающей новостью о сиротстве и лишении сразу обоих родителей, которые с сыном еще не успели даже понянчиться. Не должно, но происходит — правда жизни, которая бьёт хлеще любой пощёчины, отрезвляет лучше самого крепкого кофе и дарит послевкусие горечи сильнее самого древнего выдержанного коньяка или бренди.       Мальчишка встает на носочки, выпутываясь из утешающих объятий, и в ладони с силой зажимает полярную.       

***

      — Ну пошли с нами! — Ныл какой-то безликий образ навязчиво над ухом.       — Нет.       — Чонгук, ты же такой, ну такой, просто невероятный! Как можно отказываться от любого вида отдыха и даже похода на вечеринки, тем более бесплатные? Нет, конечно, образ замкнутого эмо-боя очень хрупкая и важная вещь, — на этой реплике юноша вынужден пригнуться от занесенной для удара руки, — не злись, ты, правда, как герой той самой саги про вампиров: нелюдимый, закрытый, загадочный, ходишь во всем черном и с цветочками шушукаешься. Честно, не будь я твоим согрупником — и близко бы не подошел, думал, что ты по ночам мышей пытаешь и на людях опыты ставишь.       — Так считает пол универа, одним больше — одним меньше, — фыркает озлобленно-тихо.       — Да, но я-то знаю, ты и мухи не обидишь, кроме тех случаев, когда нужно мухоловку покормить, — назойливый за рукав пуще прежнего дёргает, — ну пошли, там столько девчонок будет, не то что на нашем факультете.       — А ты решил на космические исследования поступать ради юбок и дешевого разового секса? — Гук бы ни за что не позволил себе подобное произвести на свет при девушках или в повседневной жизни, но в состоянии взвинченности из-за вторжения в личное пространство и из-за пустого коридора дал слабину, уступая место невоспитанной спеси. Да, не так его растила бабуля.       Возмущенное нытьё перебивается громким голосом преподавателя ботаники старших курсов и магистратуры:       — Чон Чонгук, в управление.              Брюнет одёргивает футболку, натягивает привычно-хмурое выражение лица и идёт в сторону главных кабинетов.       

***

             — Чон Чонгук, 25 лет, лучший на всем потоке и имеет золотые руки, отличные характеристики от преподавателей и почти что нулёвая математика.       Виновник на данных словах с досадой прикусывает губу — профилонил — признает, только фотосинтез будет поувлекательнее цифр и логарифмов. А тем временем директор продолжал:       — Отличная физическая подготовка и развитость мышц, медицинские показатели в норме, психологическое состояние — нормальное. Ни одного полёта, плохая слаженность в команде… Да ты прям кладезь с проблемами у нас. — Мужчина обводит глазами фигуру перед собой и бросает папку с досье на стол, — ну что ж, Чон Чонгук, чем продиктовано желание полететь в космос, и не просто полететь, а я процитирую, — он копошится в скоросшивателе и достает небольшой листок с аккуратным почерком, — изучить, исследовать и внести свой вклад в развитие человечества? Фанатизм? Романтизация книжек или комиксов?       — Ты слишком молод еще для серьёзных полётов, да и взгляды ребёнка, коим ты сюда пришел, могли измениться, — подает голос второй из трех мужчин, что разместился на кожаном диване, — космос опасен и беспощаден, малейшее отклонение или недочёт и верная гибель.       — Я прекрасно это осознаю и принимаю. Моё поступление и учёба всегда были обусловлены личным выбором. У меня есть тяга к космосу и этой деятельности, возможно передавшаяся от родителей, к сожалению, посмертно.       — Сводить счёты со смертью — безумство.       — Впервые ко мне это слово применили в одиннадцать, когда я полез в терновник для получения редких цветков лапчатки.              Трое дядек, как по щелчку, ухмыляются.              — Что ж, Чон Чонгук, безумец и гениальный ботаник с золотыми руками, познакомься, — директор сего прекрасного учреждения указывает рукой на мужчину пятидесяти лет, — Ко Сан — руководитель полёта и Рональд Макнейр — главный спонсор помимо государственной поддержки, сопровождающий экспедицию, — седовласый мужчина с легким прищуром мотнул головой в знак приветствия, — полёт будет длиться официально ровно год.       — Год на орбите, — брюнет задумывается, — а не официально?       — Если всё сложится удачно, экспедиция продлится ещё на четыре года.       — Четыре года? Это же небывалые цифры.       — Четыре года вне международной космической станции и слишком отдаленно от орбиты Земли.       — Риск неудачи 1 года равен 83%, возможность смерти 20%, — подключается руководитель, — риск неудачи полного полёта 83%, возможность смерти 80%. Подумай хорошо перед тем, как давать ответ.       — Я согласен.       — Чонгук, твоя нормальная жизнь может закончиться прямо здесь и сейчас, раз и навсегда, риски действительно колоссальные и тебе следует пораскинуть мозгами дольше. — Пытается того вразумить директор, который действительно помнит Чона с первой щетины и юношеского максимализма.              Неожиданно плавно с места встаёт заслуженный американский физик-ядерщик по совместительству инвестор полёта, подходит к юноше, разглаживая отутюженные брюки и являя стрелки на них чётче, чем ход часов на стене:       — Хочешь? — Задаёт вопрос в лоб, смотря в глубину чёрных глаз.       — Хочу, — верит ей.       — А не пожалеешь? — И тонет там же, не пытаясь выбраться.       — Жалеют те, кто что-то или кого-то теряет, а я уже всё потерял и остался давно ни с чем, — не врёт, — моё всё — там, ждет меня.       — Рисковый ты, пацан, зелёный еще, но с запалом, — мужчина по плечу мощному того хлопает, а потом добавляет, — подтяни математику и социальные навыки, в космосе командой работать надо. Сделаешь за месяц?       — Сделаю.              В зрачках бесы едва заметны, уловимы, их от мглы поглощающей не отличишь, они костры с факелами разводят, предвкушают, ждут, к себе заманивают, чтобы наконец-то позволили сделать то, ради чего еще влекут своё существование — осуществить мечту детства, стать чуточку ближе к «родным» и сказать из этой засасывающей своей невозмутимостью темноты космоса бабушке: «Не переживай, теперь я счастлив, теперь я на своем месте, где мне никто боле не нужен, теперь ты можешь спать спокойно».              — Берем паренька, — обращается уже к директору, — таких кадров упускать нельзя.              И только когда оба безумца покинули помещение, руководитель полёта словно в пустоту выдает:       — А с таким проблем не будет?       — Чем чёрт не шутит…