Constellation of scars

      Тело молодого человека резко дёргается от неожиданного стука о каркас его металлической кровати. Сосед по комнате вновь решил разбудить брюнета с помощью этого ужасного способа.              — Проснись и пой!       — Чёрт, Вон, до подъёма еще 15 минут, какого хрена?       — Ты в ванной по полчаса торчишь, так что благодари за возможность понежиться под горячими струйками. — Парень, который на вид ровесник Гука, но на самом деле тот просто хорошо сохранившийся тридцатилетний взрослый ребенок, является отличным медиком, помогающим сожителю немного привыкать к людям вокруг себя и не реагирующий больше на злое шипение и недовольное бурчание со стороны.       — Когда же ты перестанешь так меня поднимать?              Оппонент с выкрашенной блондинистой макушкой лишь мягко улыбается, шепча: «Ни-ког-да», сразу же получая в лицо подушкой — типичный ритуал по утрам у этих двоих. На самом деле, был еще один вариант пробуждения только уже от глухого стука о паркет и ругательств на итальянском из-за падения этого никчёмного «взрослого» со второго яруса.       Вон — урожденный кореец, который грезит Италией, но, к сожалению, от всего итальянского он вобрал в свой мозг только маты и выражения, как послать человека в дальнее путешествие.       Вообще, Чонгук поначалу считал его заносчивым парнем, слишком шумным для себя, неординарным, слишком шебутным и взвинченным, болтающим попусту, но с течением времени и несколькими неделями совместного проживания изменил своё мнение, благодаря действительно ценным советам старшего, его незаметной заботе и удивительно уютным вечерам философии жизни — хотя поругаться и порычать друг на друга они успевают всегда.              — В любом случае, тебе сегодня нужно быть при параде, квалификационный экзамен ты сдал, осталась физическая подготовка и всё, считай, полетишь!       — Я удивлюсь, если ты все нормативы пройдешь…       — Не шипи, Чон, тот факт, что ты младше всего экипажа, да и в целом всей команды, еще не говорит, что мы старые и ни на что не годные. Ладушки, — блондин поправляет полотенце на влажной голове и натягивается на себя футболку с рубашкой, — я потопал, а ты, не опаздывай, главный орёт у нас знатно!       — Прям как ты.       — Мелочь, Vafa'n'culo!       — Сам туда иди. — Брюнет лишь салютирует плавно выходящему соседу и обратно зарывается в тонкое и колкое одеяло на своей скрипучей кровати первого яруса.              Сегодня он в сто первый раз пройдет все необходимые процедуры, выполнит все упражнения в виде основ бега, плавания, прыжков и подтягиваний. За плечами остались трое суток в сурдокамере, которые он провел весьма продуктивно и спокойнее остальных, ведь в отличие от социально-адаптированных, юморных ребят, которым просто необходим рядом еще человек, сам он по себе дико ценит тишину, она его верная подруга и помощница, помогающая держать голову в холоде, а нервы в спокойствии, для Гука это не было испытанием, скорее его просто погрузили в привычную и желанную среду обитания, зону интровертного комфорта. На очереди осталась центрифуга для вестибулярного аппарата и погружение на глубину бассейна, только в отличие от инженеров, механиков и других отраслей космических исследований биологу Чон Чонгуку просто необходимо на всякий случай отрепетировать выход в открытый космос (хоть это и не входит в его обязанности и требований нет никаких к подобным подвигам), который отлично имитирует огромный бассейн, на подвижной платформе которого установлен макет модуля орбитальной станции. Космонавтам приходится справляться с поставленными командованием задачами ещё и в полном обмундировании, надев на себя скафандр, средний вес которого около 110 кг. Но брюнет обязан будет погрузиться на дно, выполнить ряд инструкций и успешно всплыть на поверхность — никаких сверх вещей.       Чонгук живет в отдельном корпусе корейского кампуса центра подготовки космонавтов. Вместе с ним в полет через неделю отправятся еще 5 человек, в общей сложности в экспедиции примут участие 20 человек, 14 из которых уже ждут на космической станции. Состав: командир полёта и всей группы, его помощник и зам, 2 врача, 2 ботаника (один из которых является еще и ученым-исследователем), 4 инженера по телекоммуникациям и связям, остальные — инженеры-робототехники.       Вместе с Чоном полетят в одном капсульном блоке: заместитель командира Чон Хосок — 38 лет, медик — Вон, 2 инженера из Китая около 30-ти лет и механик из Америки сорока лет.       К слову об экипаже и командной работе, Хосок смог не столько подружиться, сколько наладить контакт с пацаном в процессе его репетиторства по высшей математике, плюсом ко всему прочему была открытость помощника капитана и его слишком притягательная манера рассказа о случаях из полетов, которых за спиной у того было уже четыре штуки — большой опыт, доброе сердце, острый ум и широкая улыбка примагничивали к себе абсолютно всех и не оставили равнодушным даже «эмо-боя», закрытого мальчика.       Почему же на борт корабля взяли, по сути, юнца? Дело в том, что все кандидаты проходили тщательный отбор и готовность к худшему исходу, так вот мальчишка без семьи, с тягой к космосу, а также блестящими знаниями в области растений и химии — был слишком лакомым кусочком.              Самое главное для руководства и начальства — следование приказам, знания в специализирующейся области, исполнительность и нечеловеческая подготовка организма ко всевозможным катаклизмам, так что Гуку многое списали со счетов в виде его нелюдимости (даже отведенный месяц слабо позволил тому раскрыться, пусть Хосок и убежден, что птенец еще расправит свои крылья, просто времени нужно больше — он слишком недоверчив и избирателен), посредственных знаний царицы наук, но учителям и упорству нужно отдать должное. Гук переступит порог ракеты с одной единственной целью, оговоренной в ходе подготовки экспедиции, а для этого у него есть небывалые таланты, навыки и умения, в этом он превзошел всех.              Поскольку парень долгое время жил с бабушкой, та ему рассказывала самые странные и удивительные примочки и секретики по выращиванию культур, уходу за цветами, а по весне и осени они вместе выходили в дикие поля для поиска лекарственных растений, на зиму готовились растирки, настои и порошки, сушились веточки и листочки. Помимо обычного обучения, юноша любил читать книги по ботанике разных веков и эпох, сопоставляя генную науку и современные технологии — эта смесь рождала симбиоз прорыва человечества и накопленных знаний, опыта предков, их методик и нюансов, позволяя творить и рождать новые подходы в биологии и генетике.       Пожалуй, любовь к цветам — единственное, что делало четырнадцатилетнего Чонгука живым после смерти бабушки, заставляло каждое утро просыпаться вновь, делать вдох и выдох. Но существование не равно жизни, поэтому подросток собрал себя в кучку и позвонил по одному единственному номеру, оставленному на визитке, что была ещё прикреплена к бланку с извинениями и документами о покинувших родителях.       В звездном городке мальчишку с осунувшимся лицом, бледным цветом кожи, синячками под глазами и одним дорожным рюкзаком на плече откармливали всей столовой. Тогда, по ту сторону трубки ответил грубый мужской голос человека, некогда являвшегося другом покойных — нынешний уже директор университета не мог отправить пацана в детский дом или жить напропалую, поэтому оформил над ним опекунство и поселил рядышком в общежитии одного. Малец мало куда выбирался, только тенью на кухню просачивался, ухватывал парочку ложек супа и обратно юркал. Со Джун никогда не был отцом, никогда не умел общаться с детьми и разбирать их душевные травмы, но сначала звонок дрожащего голоса, а после и вид брошенного, отрешенного ребенка его не просто удручали, но и пугали, а перед друзьями, с которыми он вместе работал и даже летал, стало неимоверно стыдно. Со пытался достучаться до Гука, разговаривал с ним через закрытую дверь, приносил покушать и однажды получил щелчок открывшегося замка, объятия низкого худосочного мальчика и два влажных следа на рубашке, оставленные трепещущими ресницами.       С тех пор, Чон такого выплеска эмоций себе не позволял, однако начал таскаться всюду за Джуном, что-то читал в кабинете, какие-то книжки забирал к себе, чиркал в блокноте и сильно просился в класс к будущим космонавтам, а отец не по крови не смог выслушивать десятую просьбу на дню и вписал самого юного ученика в набор.       Долго шло восстановление, и многие даже не думали, что Чонгук оправится от ужасной потери, замкнётся, закроется и будет скитаться ветром перекати-полем по учреждению, ударится в отшельничество и так пропадёт. Жизнь задыхается без цели.       В 16 кое-что изменилось, в 16 брюнет наткнулся на местную теплицу, в 16 Чонгук зажил вновь.       Сначала подростка пускали внутрь только с сопровождающим, тот рассказывал по доброте старческой что здесь и как, потом пропускали уже с охотой, а когда его несколько раз рано по утру охранники находили спящим за столом у микроскопа и докладывали управляющему — выписали постоянный пропуск на одного. Чон Чонгук не имел друзей и заводить их не думал, любая привязанность для него означает боль утраты, он не хотел ощущать её вновь и становиться причиной такого ужасающего чувства для кого-то тоже не собирался. Чон Чонгук отпугивал от себя социум грубыми словами, холодом и сталью в голосе, отсутствием интереса к мероприятиям и светским вечерам, опасным внешним видом — благодаря чему, если его и не боялись, то точно избегали, исключением стали пару человек. На самом деле, одному проще — не надо подстраиваться под других, а к одиночеству со временем привыкаешь.       Но Чонгук никогда не являлся по-настоящему жестоким человеком, он и вправду мухи не обидит, например на занятиях по биологии, где нужно было препарировать лягушек, на перемене он выкрал всех несчастных и выпустил в поле, конечно получил за это выговор, зато ночами наслаждался отдаленным кваканьем спасенных — Чонгук очень нежный, аккуратный и трепетный, потому что работать с такими же нежными проросшими растениями и цветками невозможно другому созданию; а он их не просто взращивает, он с ними общается, делится многим, внутренний мир ярчайший на них выливает и только пред ними слабину и искренность даёт. У природника поверие — цветы не умирают, они дают семена и, как деревья, меняют лишь оболочку, прорастая вновь — они Чона не покинут. У Гука глаза блестят как у фанатика рядом с теплицей, и прошлого воронка засасывает всё глубже. Со привык не видеть брюнета в комнате сутками, ведь знает, что тот опять со зверобоем или мятой возится, в блокноте о них заметки делает, да в земле копается.       У них не было отношений родитель — ребенок, но Джун всегда тот человек, к которому в редкие дни накатившей апатии и бессилия всегда Чон обращался, с остальными была выстроена чёткая грань дозволенности, дистанция, каменная стена, не позволяющая увидеть укрытого ребенка, мягкостью переполненного, любовью неутомленного. И только тётушки столовой всегда были удостоены кроличьей редкой улыбки, пока те, сетуя на худощавость космонавта, накладывали ему вкусностей.              Когда же Со Джун узнал об экспедиции, сразу понял, что Гук руководство заинтересует, но очень хотел дать парню выбор, а какой тот сделает — уже не его задача.       Иногда лучший способ погубить человека — предоставить ему самому выбрать судьбу, но Чонгук ей больше не доверяет.       Поддержать, подготовить и продолжить курировать — вот его основная забота как опекуна. А Чон Чонгук и вправду сильно вырос, повзрослел — во взгляде читается, упертым стал, трудностей не боится, характер с титаном многие сравнивают, а внешность только сильнее образ подпитывает — раздатые в ширь плечи, высокий рост, подтянутая фигура, заточенные литые мышцы, перекатами идущие под кожей даже при простой ходьбе.       Только глаза вот те же, мукой полны, радужку ею затапливают, в них грусть одинокая теплится, с надеждой переплетясь, и светится чернь карих, только когда те в небо ночное устремлены. Если цветы — это дети, то мгла подруга, а звезды — проводники, наставники. К ним юноша питает особый трепет, сердце наизнанку с душой выворачивает, маски сбрасывая, и оголенным дитя предстаёт.       Если боль ненадолго заглушить, она станет еще невыносимей, когда ты её почувствуешь вновь — Гук это ощущение всепоглощающее, расщепляющее на куски и микрочастицы знает, переживал, а потом собственными окровавленными пальчиками дрожащей руки стежок за стежком делал, сшивая по зарубцевавшимся шрамам.       Только темноте-старушке доверяет,       В объятья ближе к ней он льнёт,       Ребячье сердце отдавая,       Он душу пазлом криво рвёт.              Юноша каждую ночь лежит на открытой крыше кампуса, водит взором от одной вспышки взрыва к другой, роняет безостановочно слёзы и вопросы немые без ответа задаёт:       — Скажи, а чайки тоже плачут, когда их море предает?       — Чайки разбиваются о скалы, когда их море предает…              И он разобьётся, полёт свой не начав, потому что нет в мире сильнее боли, чем начало без конца.