Constellation of scars

      — Ты же обещал, — шепчут куда-то в висок, параллельно гладя по голове, перебирают волосы слипшиеся, немытые, но словно это никого не волнует.       «Обещал», но в помещении голос не звучит.       — И ты обещание все-таки сдержал, — сквозь улыбку проговаривают, — я тоже, — тихо-тихо, едва ли губами лба не касаясь, — я тоже, так что просыпайся скорее.

***

      Из сладостного наваждения чужого присутствия рядом вырывает шипение громкоговорителя корабля.       — Экипаж, ситуация непредсказуема, срочно, — голос прерывается очередным скрежетом от удара космической частицы, — срочно! Доберитесь до стыковочного корабля, наденьте скафандры. Повторяю, без паники в порядке очереди доберитесь до стыковочного корабля, наденьте скафандры и вернитесь в капсульный блок!       Без паники. А точно паниковать нельзя? Потому что Чонгуку вот очень сейчас хочется. Страшный кошмар, ставший явью, переплюнет любой блокбастер, триллер и ужасы от Голливуда, занимая 1 место в топе фильмов, вызывающих сердечные приступы. Биологу бы сорвать с «грядки» шалфея, заварить его кипятком и выпить, успокаивая нервы, но сумрачный лабиринт из парка аттракционов, кажется, только начинается.       Члены команды выглядывают из своих комнат, кто-то вываливается, кто-то с опаской не решается, но всех мотает по коридору модуля, и шум от стуканий костей и частей тел об обивку является единственным ориентиром и показателем чужого присутствия. Подлетая ближе к открывшимся капсулам, можно услышать тяжелое дыхание, бешеное сердцебиение нескольких людей разом, чьи-то маты на китайском и чьи-то чужие руки на плечах или голове, что пытаются помочь с сохранением равновесия. Чон и сам придерживает, кажется Вона, проходящего впереди.       Без паники, аккуратно, с поддержкой друг друга — так правильно, они добираются пьяным паровозиком до пункта назначения. Слава всем Богам, даже люк оказывается открытым, но увы, залететь внутрь может лишь один человек из-за узости конструкции.       Добровольцем оказывается механик из Америки или же другими словами — самый собранный и опытный мужик из оказавшихся там. Его страхует Кан и Чонгук, придерживая за шею и голову, в случае избежания травм и смещения позвонков, если корабль совершит очередной резкий поворот или в него что-то влетит. На ощупь и по памяти тот выуживает из пучины скафандры, пока остальные проверяют на них нашивки и разбирают свои. В принципе, данная выползка могла бы считаться полностью успешной, если бы на обратном пути в прикрепленный к основному блок не прилетел кусок камня, тем самым занося «L.01» и заставляя всю змейку рассыпаться, как горошины по столу: Чимин влетел со всей возможной силой в космическом пространстве головой в обивку корабля, Тэхену придавило руку навалившимся на него Воном, а сам Чонгук поцарапал ногу, которой цеплялся за нижние поручни и которую не успел вовремя вытащить из железячки.       Тем не менее, они договорились по двое разместиться в своих капсулах, помочь друг другу с экипировкой, да и просто… Так было значительно легче переживать бурю, не в одиночку, потому что одному в кошмаре очень легко сойти с ума.       И вот, выдыхая в плотное стекло шлема, Чон смотрел в блестящие глаза своего коллеги напротив, держался руками, обвитыми толстыми перчатками, за поручни своей кровати и каждую секунду готовил себя к тому, что она может оказаться последней в его и без того короткой жизни. В мыслях проплывало многое, нет, жизнь в одночасье не пронеслась — воспоминания смаковались с особым изощрением, а Гук бы и рад, ведь он в какой-то степени мазохист. Когда это понял? Да вот прям сейчас. В иллюминаторе темно, пыльно и совершенно ничего нет кроме холода и конца.       За закрытыми глазами появляется образ старой, но отнюдь не менее прекрасной женщины, что стремится отчитать маленького мальчика за его вечернюю прогулку без предупреждения.       «Бабушка, почему она забрала их?»       И вправду, почему эта бесконечная темнота забрала его родителей.       «Гуки, вот ты стоишь здесь и смотришь на них прямо с Земли, а они наблюдают за тобой оттуда.»       Чонгук вновь открывает глаза и пытается пробиться взглядом через космический туман, через осколки разорванного некогда необычными силами метеора, но звезд не видно, уже нет.       Недостаточно яркие?       «Рыцари космоса трудятся во благо человечества, но рыцари подвергаются ужасной опасности и иногда происходят разные случаи, совсем как у истинных героев, — мальчишка шмыгает носом и теперь только понимает, зачем отец ему об этом говорил, заранее готовил, — каждому герою отмеряется свой срок и однажды они отдают себя космосу.»       Так неужели и ему, нет, всем им предстоит в этот день стать небесными телами, сияющими где-то вдалеке?       Пальцы слегка сжимаются, потому что очень не хочется, точно не сейчас. Сейчас бы вот прокричаться в пустоту, выпить, возможно первый раз в жизни, чего-то максимально высокоградусного, признаться самому себе в слабости, чтобы потом парировать себе же «а кто из нас не слаб», но не умирать, нет. Не тогда, когда его кто-то ждет совсем далеко, не тогда, когда стал чувствовать себя живым, когда обрел смысл, когда улыбка на лице расцветает сама, когда смех чужой, вливающийся в уши, роднее своего собственного, когда сердце поет первым соловьем, когда свет от одной звездочки развеял тьму душевную многолетнюю, когда дал клятвенное обещание, что нарушить — самый большой грех на себя взять.       Вселенная, неужели ты не слышишь как вопит душа?        Вселенная — беспечная и обширная, необъятная и устрашающая, яркая и волшебная, до невозможного притягивающая и угрожающая, слышишь как плачет твое дитя, мальчик с черными волосами и глазами — хранилищем частички твоих темных океанов? Он не справится без своего света, он сердце ему свое, пеной кровавой шипящее, вверил.       Вселенная, а ведь кусочек от единого целого долго не просуществует, веришь? А то, что любовь может оказаться сильнее своего врага — судьбы, веришь?       Мальчик, а ты сам-то свои мольбы слышишь?       И когда только таким эмоциональным стал, когда позволил в себя так глубоко пробраться?       Эй, мальчик, ты еще живой после такой мясорубки жизни? Даже говоришь, что полюбил искренне, говоришь, что дышишь наконец-то, не воешь больше на луну, теперь рычишь за свое, да кусаешь. Говоришь, что боишься, что разрывает всего от разлуки возможной бесконечной. Я слышу-слышу, твой голос до необычного звонкий. Слышу и плачь твой созвездием опадающим. Слышу.              Резкий толчок, подобие взрыва, удар и сокрушительный грохот. Визг мигающих огоньков и звуки сирены в коридоре, перебиваемые свистом.       И пока Хосок отправляет сигнал «S.O.S», Донсу с ужасом всматривается в красное пятно на радаре, в центре которого мигает одна и единственная зеленая точка — «L.01».       — Mayday! Mayday! May… — Разносится по оставшейся части корабля, и это последние слова, которые успевает воспринять биолог, отключаясь от этого мира.                     

***

      — Чонгук… Чонгук, — кто-то очень настойчиво зовет, никак не угомонится, — Чон Чонгук! — Уж совсем громко. — Ну наконец-то, Чонгук! Всех нас перепугал, fesso!       — Так, итальяшка, угомонись и не наседай, он только глаза открыл, — в поле зрения (уже не размытого) появляется растрепанная голова доктора Пака с фирменной улыбочкой — ты как, бедолага?       — Белоснежка мне нравится больше, — вымученное шипение — единственное, что биолог способен произвести на свет.       От данной реплики в помещении раздаются облегченные смешки. Чон начал осматриваться, отмечая, что находятся все в управленческом модуле: кто-то на полу разместился, Донсу, как истинный капитан, стоял у штурвала, Чимин и Вон занимались обработкой чужих ран и царапин, сам же Гук был привязан к одному из кресел липучками.       — Шутишь, значит здоров, — затем док перемещает взгляд на чужую стопу, замотанную бинтом (все-таки, он тогда не просто ею зацепился и поранился, но еще и подвернул), — ну почти.       — Что произошло?       — Массивный кусок метеорита, врезавшись, оторвал от корабля грузовой модуль, — отвечает осунувшийся, явно потрёпанный управлением зам капитана, — начались перепады давления из-за разгерметизации, которая длилась пару секунд, пока мы не заблокировали основную часть и не восстановили подачу кислорода, вот ты и среагировал на эту разницу, — с уставше-счастливой улыбкой закончил Хосок.       — Я все еще думаю, что он и головой стукнулся, — бурчит Вон.       — Да вроде нормально, — парирует биолог, попутно себя отвязывая.       — Точно? Голова не кружится, нигде не ломит?       — Вон, все правда в норме кроме ноги, ничего страшного, — привирает конечно, но Гук считает, что после обморока легкое головокружение это норма, — Хосок-нним, судя по спокойствию экипажа и починенному свету мы смогли пролететь через непогоду? — И только дождавшись утвердительного кивка, продолжил, — а что по другим повреждениям?       — Не переживай, травник, в вашем модуле только вмятина. Ее проверили, там все спокойно, стенка не пробита. По факту, если не брать внешние повреждения, то мы потеряли две вещи. Первая — грузовая часть с провиантом, и тут мы конечно обратимся за помощью к вашим растениям. Кан обрадовал, что некоторый урожай уже был снят. Вот только вторая наша потеря — это связь.       — Мы успели передать на Землю только сигнал бедствия и дальше ничего. — Грустно выдохнул Донсу, болезненно сморщившись.       — Давай-ка я тебя подменю, кэп, — спохватывается Хосок.       — Три часа продержишься? — Тот кладет руку на чужое плечо, как бы говоря, чтобы отвечали честно и ничего не умалчивали, не та ситуация, геройство они уже свое показали во всей красе.       — Так точно, босс, так что дуйте в капсулу. — Как только командир корабля скрылся из виду, зам продолжил обрисовывать общую картинку кое-как думающему Чонгуку. — Мы сейчас на ручном управлении летим. Первоначальная траектория сбилась, новую программу нам заложить невозможно из-за перебоев, так что вот, теперь сменами будем тут. В общем и целом, корабль работает исправно, некоторые члены команды даже уже выходили для проверки внешних повреждений, все безопасно. На радарах новых вспышек скоплений также не наблюдается. Одна проблема — это еда. Нам тут продержаться надо.       — Сколько? — Логичный вопрос.       — Примерно, полгода. Из-за некоторых наших с командиром опасений, нам необходимо будет сжечь как можно большее количество топлива за этот полет, чтобы в случае чего в нужный момент запустить экстренную отстыковку и совершить посадку, один из лучших способов — это увеличить скорость. Тут мы выигрываем сразу по двум пунктам.       — Так получается, мы летим, — не верит даже собственному языку, что собирается озвучить предположение, — домой?       — Так точно, — радостно и с облегчением отвечает Хосок, — мы возвращаемся на Землю.       — А как же миссия?       — Во-первых, миссия — это всегда про людей, и если не брать во внимание простой гуманизм, то члены экипажа это единственный источник информации о всех произошедших ошибках, явлениях, открытиях здесь в космосе за три хреновены от головного пункта управления и даже МКС, следовательно, у всех командиров всегда есть единое правило, если что-то в миссии идет не так и эти изменения начинают угрожать жизни команды, то необходимо миссию заканчивать. Миссия «L.01» не стала исключением. Во-вторых, нам как-то еще надо выжить за эти полгода, а в резерве у нас только прессованных пакетов на месяц с натяжкой и ваши травяные дети, — со смешинкой проговорил зам, — так что фактически, задачу по выяснению жизнеспособности человека в космосе длительный период времени без подачек с родной планеты, мы выполним. Ну, вернее, я надеюсь.       После такого размеренного рассказа командный модуль погрузился в тишину, разбавляемую лишь шумом от работы аппаратов и шебуршанием китайцев.       — Всегда мечтал попробовать себя в вегетарианстве, — раздалось утешительное заявление от Чимина.       

***

      И все-таки они смогли пережить эти ужасные часы бури и остаться в здравом уме, им действительно ничего больше не страшно. С юмором, осторожностью, вниманием друг к другу, взаимовыручкой и холодным профессионализмом команда продолжала жить на «L.01», экипаж в полном составе двигался на высокой скорости в пространстве, где не было кислорода, не было тепла, в сторону такого родного и до слез желанного дома под названием Земля. Но что самое парадоксальное, речь идет здесь не только о любимых и родных, которых обнять хотелось до крошащихся ребер, не только о домашних питомцах соседей, которым бы кинуть какую-то вкусняшку, не только о друзьях или родственниках — здесь речь еще и про ярко-алые закаты и бледно-розовые рассветы, про жирные хлопья снега и звон колокольчика придорожного кафе, про заставку Нетфликс на фоне готовки ужина на двоих, про порывы ветра, так неудачно застающих врасплох посреди улиц, про журчание реки, прерываемое плавниками сбежавшей с крючка рыбы, про птиц, несущихся куда-то, и про многим ненавистный детский крик во дворе ранним утром воскресенья — здесь про те мелочи жизни, на которые мы не особо обращаем внимания, но которые создают в совокупности полноценное кино нашей жизни, ведь если бы рыбка с крючка не сорвалась, два друга с удочками не рассмеялись так заливисто от необидной неудачи, если бы ребенок не разрыдался, то кто-то бы не проснулся, ощущая запах готовящихся бабулей сырников, если бы снег не пошел, то компашка студентов не заглянула бы в уютное кафе, где проболтали парочку добрых часов, и если бы не ветер, сорвавший с шеи миловидной девушки шарф, то ее никогда бы не встретил занятый работой парень, что был опьянен запахом женских духов.       Думая обо всем и ни о чем одновременно, Чон все также проводит свой ежевечерний ритуал, любуясь рисунком на стене и смакуя единую мысль — он летит домой, он летит к Юнги.       

***

      Из туманной и ломающей дремы, убаюкивая своей хрипотой, вытягивает голос.       — Ты же обещал, — шепчут куда-то в висок, параллельно гладя по голове, перебирают волосы слипшиеся, немытые, в больнице только наспех обтертые, но словно это никого не волнует.       «Обещал», но в помещении голос не звучит, потому что еще не до конца сознание вернулось в тело.       — И ты обещание все-таки сдержал, — сквозь улыбку проговаривают, — я тоже, — тихо-тихо, едва ли губами лба не касаясь, — я тоже, так что просыпайся скорее.              И впрямь сдержал. Все-таки плоды, в прямом даже смысле, двух биологов не прошли даром; только благодаря успешному эксперименту, щепетильной работе двух профессионалов и экономии еды, команда смогла досуществовать до этого момента — да, все немного на таком питании похудели, но шутки медика «хорошо, что не позеленели» разбавляли общую травянистую массу за приемом пищи. За пару километров до МКС Донсу даже удалось поймать волны связи и сообщить о своем существовании станции. Космонавты оттуда в шоковом состоянии второпях готовили стыковочный узел, здесь также помогла и аварийная стыковка, ведь, как и предполагали командиры корабля, штатные датчики были повреждены, а экстренные активируются только при минимальном уровне топлива. Вот так вот все удачно и сложилось. После информирования Земли весь экипаж чуть ли не плакал от счастья, поедая космическую пасту-паштет и запивая булки горячим чаем. Благо на «L.01» куллер с водой был не задет, но воду экономили жестко. Донсу и Хосока боготворили, ведь именно они день и ночь вели корабль сквозь космические пустоты, уповая на координаты и сменяя друг друга с перерывом на сон; Тэхен и Чонгук стали основными поставщиками питания на корабле, и без них команде настал бы действительно голодный конец; инженеры вместе с механиком улаживали неполадки и последствия столкновений или каких-то засоров; медики в свою очередь значительно помогали не столько в физическом плане, сколько в психологическом — что было крайне важно в их шаткой ситуации.       Еще через пару дней команда вместе со всеми важными вещами с «Life_01» была отправлена в свой последний полет (мало кто решится после такого опыта возвращаться в жестокое царство, неподвластное простому человеку).       Увы, несмотря на то, что сам полет был коротким (по сравнению с полетом в полтора года), а посадка мягкой, давление Земли встретило экипаж равно-подавляюще. А может, родная планета сразу поняла всю усталость своих человечков и решила отправить их в самозабвенный спокойный сон?       В счастливом итоге космонавтов из железной брони вытаскивали медики одним за другим, перекладывали на носилки и отправляли кортежем скорой помощи в отдаленную больницу, где им еще будет назначено полное лечение.              Вселенная слушает и слушает, только звездами переливается.              А там в одной из машин, несущихся по безлюдной дороге, за холодную ладонь держат крепко-крепко, в лицо с родинкой под губой всматриваются, и лишь браслеты, соприкасаясь друг с другом пластинами побрякивают.       Как там было? To the moon and back.       Акклиматизация, тренировки с физиотерапевтом из-за полу-атрофированных мышц, капельницы и таблетки, витамины и сеансы с психологом — вот она рутина, которая ждала абсолютно каждого из миссии «L.01». Корабль может и не очень хорошо сохранится после его возвращения на землю, но вот люди вынесли из этого задания не только материалы, наработки и памятные вещи, но и жизненные уроки, воспоминания и отношения, будь то дружеские или же любовные.       

***

      — Звездочка! — С придыханием звучит с больничной койки восторженный глубокий голос.       — Чон Чонгук, Che cazzo fai?!       — Я прибью Вона, он не должен учить тебя плохому. Да и вообще, Юнги, ты же инженер, чего это ты языки учить подался?       — Интересно стало, — ворчат в ответ. — Но еще больше мне интересно, почему мне опять звонят и говорят, что ты отказываешься от лекарств?       — Потому что ты сам попросил докладывать обо всех проблемах, связанных со мной, — губы растягиваются в гаденькой ухмылочке.       — Ты понял мой вопрос.       В ответ раздается лишь тяжелый вздох и биолог почти полностью окунается под одеяло, — я хотел увидеть тебя.       — На часах четыре часа, если бы ты мне такое заявил днем, я бы даже умилился, но не когда это четыре часа утра, — Мин все же раздевается, вешая свою куртку в шкаф, и подсаживается на край кровати, — треснуть бы тебя, — а сам, наперекор словам, мягко гладит по напряженному плечу, пока лежащий на боку брюнет смотрит своими черными омутами и взгляда не уводит, — месяц уже прошел, а ты все также заставляешь срываться к тебе по первому звонку. Так и сердце остановиться может, знаешь? Я же переживаю, Белоснежка.       — Как в первый день? — Спрашивает и даже не знает, он имеет в виду первый день их знакомства на МКС или первый день после отстыковки, или вовсе первый день когда Юнги узнал о пропаже связи с «L.01».       — Еще сильнее, — отвечают сразу на все из перечисленного.       — Иди сюда, — брюнет раскрывает руки, давая возможность кое-кому в них упасть и утонуть с головой. Чон утыкается носом в чужие волосы, от которых еще пахнет сигаретным дымом, укрывает обоих одеялом по плечи, создавая кокон собственного мира и гладит по спине, словно заново изучая выпирающие лопатки, позвонки, надавливает подушечками на мышцы, расслабляя и успокаивая. Ему что-то бубнят в плечо, что-то про то, что кое-кто тут задыхается и вообще-то этому кое-кому жарко, но кого это останавливает. Биолог упорно прижимает меньшее тельце к себе ближе, стараясь будто его под кожу себе запустить, улыбается глазами и, кажется, тьма отказывается отпускать от себя свою звездочку минимум всю ближайшую вечность, но это не точно.       — Большой ребенок, что мне с тобой делать? — А сам наслаждается моментом. Да, прошел уже месяц, да, Мин первые две недели вообще из центра не выходил (да что там лукавить, он из палаты только максимум до туалета гулял), да, приезжает из-за работы теперь сюда только по вечерам, и как завелось по новой традиции, по ночным звонкам от персонала, и да, инженер не жалуется, только для виду ворчит минут пять от силы, а потом искренне делить все самые (а порой и не очень) приятные моменты со своим человеком, будь то уколы, капельницы, беседы с терапевтом или походы на тренажеры.       Юнги Чонгука ждал, он им жил последние полтора года. Юнги до сих пор поверить не может в то счастье, что его Белоснежка жив, здоров (как для космонавта), вот тут, совсем рядышком лежит, а не просто в воспоминаниях существует, капризничает как ребенок, собственничество проявляет и смотрит так, что сердце на миг свой ход замедляет. Юнги до сих пор не верит, он ночью все еще в том страшном дне, когда кофе с плиты убежал, гарью в квартире воняя, когда вода проточная капать из крана не переставала, когда сообщили о пропаже связи с космическим кораблем. У него тогда, кажется, жизнь на миг приостановилась и в зеркальном мире тянуться продолжила. Мин, себя не помня, в ту ночь на неведомой силе добрался до головного управления, вцепился в пиджак Со Джуна, требовал объяснений, просил вранья о том, что все это просто шутка пранкеров и операторов сети, кричал, сидя на корточках у стены, отпихивая от себя протянутую руку с водой. Вернулся механик домой через несколько дней домой с накрывающей его новой волной истерики, потому что ну не может все быть именно так, не такого конца они заслуживали, только не Чонгук и только не Юнги.       Именно поэтому, лежа сейчас в объятиях своего мужчины, Мин льнул к новым прикосновениям, чуть ли не мурчал от рассказов о красном гиганте — Марсе, и насыщал легкие запахом пропитавшегося больницей Гука. Увы, реабилитация. Спасибо, что без травм, спасибо, что со светлой головой, спасибо, что живой.       — Забери меня, — отвечают на вопрос со всем желанием, со всей возможной мольбой.       — Чонгук, мы же уже обсуждали, — они правда уже не первый раз возвращаются к этому вопросу, и как бы сильно у инженера не разрывало сердце от этих молящих глаз-бусинок, он просто не может позволить болеющему покинуть стены реабилитационного центра, — тебе нужны врачи, поддержка, таблетки.       — Да-да, но послушай, я уже могу ходить, весьма даже уверенно прошу заметить, таблетки я могу и в доме принимать, — и тут же его перебивают.       — А процедуры?       — Приезжать на них.       — Это если договориться с твоим лечащим врачом, а он у тебя весьма строгий, спасибо ему кстати за это.       — Я договорился, — радостно проговаривают все также неизменно в макушку, — с одним условием.       — Ой чую, мне это условие не понравится.       — Ты мое доверенное лицо, которое обязуется следить за приемом медикаментов и привозить на процедуры. Ты и так постоянно мотаешься в центр ради меня.       — Чон Чонгук, вы слишком халатны к своему здоровью. А что, если что-то пойдет не так?       — Для хорошего восстановления нужен качественный и спокойный сон.       — Это ты вообще к чему? — Бубнят в грудь.       — У меня здесь бессонница, — с тяжким вздохом все же сдается биолог и озвучивает одну из немаловажных причин побыстрее слинять из больничных стен.       — Как? — Мин тут же поднял голову с обеспокоенным взглядом, — опять? И ты никому не сказал?       — Тебе не говорил, чтоб не переживал еще больше, — смотрят в самые глаза, а затем вновь опускают руку на чужой затылок, возвращая голову в первичное состояние, — а врач сделал предположение, что это связано с некомфортной обстановкой. Я же в больнице так надолго никогда не задерживался, тут грустно, одиноко, вообще не уютно. Да, — опережая чужие аргументы, продолжает, — здесь недалеко лес, да есть река у которой можно прогуляться, но это все не то. У меня чуткий слух — а тут постоянно пищат лампы и бегают медсестры, мне важен приглушенный теплый свет, а тут лампы холодные в самые глаза бьют, с ребятами тоже часто не пересечешься, ведь у каждого свое расписание процедур. Не могу я тут спать, слишком много незнакомцев, очень неудобно, там, в невесомости ты как-то не замечаешь таких вещей, а тут чертов закон Ньютона, плюсом тебя нет постоянно рядом, — со смешком мягким заканчивает.       — Дома я тоже постоянно на работе торчу.       — Я знаю, что ты выпрашиваешь у Джуна еще один неоплачиваемый отпуск.       — Все-то ты знаешь, Белоснежка.       — Забери меня, — тянет, все еще упрашивая, Чонгук, — обещаю мыть посуду и заправлять кровать.       — Боже…       — Ты же атеист.       — С тобой я в Бога поверил, — тут на всего пару секунд Юнги задумывается и после, отстраняясь от больного, говорит, — собирай свои вещи, страдалец.       

***

      Как-то так получилось, что в восемь часов утра (спасибо быстрому администратору больничного ресепшена, что оформлял выписку вне очереди, а также отсутствию ранних пробок в будний день) Мин Юнги настраивал струны гитары, сидя на полу свей студии, в то время как Чон Чонгук лежал на диване и молча наблюдал своими лупиками за действиями старшего.       — Не знал, что ты играешь.       — Учился все это время, чтобы хоть чем-то занять одинокие вечера, — пальцы что-то подкручивают, потом проводят по инструменту, желая проверить звук, и вновь настраивают, — сыграть тебе что-нибудь?       — Угум.       В итоге, инженер чуть приваливается спиной к низкому дивану, концентрируется, и из-под его рук начинают выливаться ноты незамысловатой, но уж очень убаюкивающей баллады. Он прикрывает глаза и чувствует себя настолько хорошо с недосыпом, с пустым желудком, так как даже не успел поночничать перед отъездом в центр, с синяками под глазами — он чувствует себя до невозможного хорошо.       Эй, Вселенная, а ведь это правда, что части одного целого друг без друга существовать долго не могут.       Мин играет и играет, мелодия, придуманная кем-то когда-то давно, нашла продолжение жизни в небольшой студии далекого городка с космонавтами нынешними, бывшими и будущими; она растворяется в стенах, промерзших одиночеством зимним, отлетает от окон, сдерживающих порывы еще зимних ветров, успокаивает две неприкаянные души, что все-таки нашли свой дом, но не там в космосе, и не тут на земле, а друг в друге.       Юнги завершает короткий транс и, поворачиваясь, сталкивается с заснувшей любовью всей его земной и неземной жизни. Брюнет уперся головой о сложенный локоть, одна нога сползла с другой, едва касаясь пола, волосы развихрились, частично прикрывая закрытые глаза и наверняка щекоча ресницы, а губы слегка приоткрыты. Умиротворение, полное спокойствие. Что ж, бессонница была нагло свержена с пьедестала великим и могучим механиком из космоса, и никто ждать ее обратно не планирует. Мин улыбается тепло-тепло, чуть ликуя своей маленькой победе, подбирается с пола, аккуратно откладывая к стене гитару (на ее законное место), и подтягивает выше плюшевый плед на биологе. Парень наклоняется ближе к спящему, сканируя лицо напротив, потому что не насмотрелся за столько времени, ему слишком мало, и, не замечая и толики неприятных сновидений или тревоги, целует бережливо-нежно в лоб, словно кожи коснулось крыло бабочки, попутно снимая соскользнувшие на кончик носа очки и убирая их на тумбочку. Кажется, это новый ритуал утренней рутины.       8:20 — на улице уже разъезжают машины спешащих работников и родителей с детьми, на конфорке неизменно стоит и остывает доза бодрости в виде второй порции кофе — ароматного, пряного, крепкого; рядом с очками разместилась кружка, а на полу, все так же близко к спящему чуду из космоса, едва ли не кожа к коже, инженер наигрывает новую мелодию из сборника колыбельных.       — Пусть тебе снятся только хорошие сны, Белоснежка…              Слышу, мальчик, как сердце твое бьется, слышу и дыхание твое счастливое сбивчивое, слышу слова искренние теплые. Верю даже в сказку о любви непобедимой, и пусть судьба в этот раз уступила место писателя из уважения. Всё слышу.       Эй, мальчик, ты и сам теперь слышишь.       Эй, мальчик!       Твои звезды никогда не погаснут, им еще сиять и сиять!