Влюбись в меня, если осмелишься (18+)

— Привет! — Лицо Минхо самодовольно сияло, он махал им с крыльца заснеженного домика, стоя там в распахнутой, несмотря на ощутимый мороз куртке, надетой на лёгкую футболку. — Наконец-то, мы уж думали, что вы не приедете! Чан вытаскивал из багажника сумки с едой и напитками, ворча что-то себе под нос, а Джисон не в силах был оторвать взгляда от красоты, что была вокруг. Ещё утром они были в хмуром от нехорошей зимней хмари Сеуле, а сейчас перед ним была настоящая зима — яркая, слепяще-солнечная, радостная до глупого детского смеха. А ещё шёл снег… Он падал с почему-то совершенно чистого неба, кружился отдельными снежинками в воздухе и садился на сверкающие сугробы, крышу небольшого и даже внешне очень уютного домика, где они с друзьями договорились встретить Рождество одной не очень большой и немного нелепой семьёй, на крыши соседних домов, расположенных на приличном расстоянии, но отлично видных с того места, где стоял Джисон, хотя территория была огорожена забором. Снежинки никуда не спешили, они танцевали в воздухе, покачивались налету и опускались на плечи подходящего, чтобы помочь Чану, Чанбину, который уже успел немного раздражённо кинуть смеющемуся лениво Минхо: «Зайди в дом, ты только что выздоровел и опять полуголый выперся!» Снежинки уже украшали варежки самого Джисона — ярко-красные, немного смешные и детские, но дорогие его сердцу, так как вчера их подарил ему Чонин, брат Чана, когда вместе со своим мужем пришёл к ним на семейный рождественский ужин. Чонин оказался очень красивым и весёлым молодым человеком, совершенно не похожим на исполнительного директора серьёзной фирмы, ловким и умелым, а ещё — любящим и добрым. Он ласково и всегда с каким-то строгим внутренним уважением разговаривал с Чаном, слушался его беспрекословно, хотя и не заискивал перед ним. Он с трепетом обхаживал своего беременного супруга, очень красивого и обаятельного омегу Сынмина. Тот был старше Чонина на три года, однако выглядел совсем юным и всегда немного растерянным. Возможно, из-за своего положения, к которому явно всё никак не мог привыкнуть, будучи от природы очень активным и спортивным, а может, потому, что они с Чонином всё ещё отстаивали его право находиться в семье Бан. Дело было в том, что отец, Бан Дживон, сделал всё, чтобы расстроить этот брак, который считал страшным мезальянсом, ведь Сынмин был из достаточно бедной семьи. Всегда разумно и послушно принимавший его волю Чонин получил безапелляционный приказ бросить уже беременного от него омегу и вернуться в лоно семьи, на что ответил столь же твёрдым и решительным отказом. Отец орал, как бешеный, пытался доказать сыну, что его "жених" — шлюха, что беременность от беты — крайне редкое явление, это все знают, так что Сынмин совершенно точно нагулял этого ребёнка от какого-нибудь альфы. Но Чонин оказался крепким орешком и на всё это не повёлся. Своему обожаемому омеге он верил безоговорочно. Да и Джисон, глядя в милое и очень доброе, хотя несколько рассеянное лицо Сынмина, готов был поручиться, что этот человек точно никогда никакой подлости не сможет ни задумать, ни тем более — осуществить. Так что через две недели после того, как отец с воплями вышвырнул его из дома, Чонин взял своего омегу замуж и они отгуляли негромкую, но очень весёлую свадьбу, на которой, кстати, Джисон с Чаном и сообщили всем друзьям, что ждут ребёнка. Джисон хмыкнул и самодовольно улыбнулся, вспоминая, как сразу изменилось к нему отношение со стороны всех их друзей. Как бережно стали они обхаживать его, наперебой подавая всё самое вкусное, не позволяя и тарелку носить. Это смущало и немного злило вначале, но потом стало привычным — и понравилось. Особенно, когда эту всемерную заботу о нём проявлял Чан. Чан… Джисон задрал голову и широко и счастливо засмеялся. Чан, Чан, Чан! Никогда и никто не вызывал у него таких болезненно-сильных и до слёз сладких чувств, как муж. Чан был большим и сильным, рядом с ним можно было выдохнуть и расслабиться, рядом с ним всегда отступали кошмары, что теперь почти уже не мучили Джисона. Чан был в его жизни якорем, не дававшим пропасть в бурях собственных загонов, и парусом, который помогал плыть и наслаждаться путешествием. Чан был сейчас постоянно тревожным и одурело-счастливым, и это смешило до слёз и трогало истерзанную душу Джисона, который с замиранием сердца следил за тем, как меняется рядом с ним его муж. Суровый и справедливый с подчинёнными, непримиримо-злой с отцом, насмешливо-раздражённый порой с Минхо и Чанбином, около Джисона, глядя на него, Чан превращался в ребёнка, который увидел рождественскую ёлку, увешанную конфетами, и узнал, что она вся — его. Нет, он не стал тем сумасшедшим альфой, который носится по городу в поисках поводов для новых капризов своего беременного супруга, он не позволял Джисону сесть себе на голову, не давал ему объедаться зефиром, как тот внезапно мог захотеть, не разрешал отлынивать от занятий, которые продолжали идти для Джисона дистанционно. Он не кидался по первому зову Джисона исполнять его прихоти только потому, что тот был беременным. Нет. Едва сумев взять себя в руки после известия о том, что у них будет ребёнок, Чан превратился в мягкого, но властного тирана, который взял в свои крепкие руки всю жизнь Джисона, окружил его всемерной заботой, которая очень напоминала заботу о маленьком ребёнке, когда его оберегают от любой опасности, немного балуют, но не дают навредить себе, даже если он льёт хрустальные слёзы и воет о том, что ему нужно немедленно, несмотря на лёгкую простуду, ехать в Тэгу на ярмарку, чтобы попробовать местных пуноппанов. И Джисон, хотя иногда злился и выговаривал Чану за то, что тот не ведёт себя так, как остальные альфы, готовые ночами искать деликатесы для беременных супругов, но в глубине души всегда понимал, что Чан никогда не отказывает ему почти ни в чём, если это может принести пользу или на самом деле нужно. Чан любил его. Джисон не раз с изумлением, подрагивающим внутри, словно беличий хвостик, смотрел на альфу, который готовил ему очередное смузи, и вспоминал их знакомство, то, что они пережили, через что прошли вместе, — и не мог поверить самому себе. Чан любил его — вот такого, со всеми его проблемами, со всеми неприятностями, которые принёс ему Джисон, со всем его багажом, любил словно на самом деле, в прямом смысле — без памяти. Смотрел — и в его глазах, и в здоровом, и в прикрытом подраненным веком, зажигались звёзды. Он видел Джисона не ими — он видел его своей огромной душой, и Джисон это чувствовал, поражался тому, что он смог заслужить такую любовь — и тихонько начинал думать о том, что, может, он на самом деле её заслуживает? Не мог же такой умный, такой сильный и добрый человек, как Чан, заблуждаться? Не мог он полюбить кого-то никчёмного, глупого, безответственного, того, кто не смог справиться со слишком многим в своей жизни. Раз Чан в него верит, раз видит в нём кого-то, от кого у этого мужественного и, скажем прямо, много всего повидавшего альфы дух захватывает так, что он не может (да и не хочет) это скрывать, — раз всё так, то, может, Джисон на самом деле недооценивает себя, когда сомневается во всём? Даже в том, что сможет стать достойным и хорошим папой своему сыну? Джисон прикрыл глаза и осторожно уложил руку на свой вполне уже округлившийся живот. Малыш уже толкался, но был очень спокойным ребёнком, а беременность, к вящему удивлению врачей да и самого Джисона, шла без всяких неприятностей. И тошнило его совсем недолго, и болей не было, и вес он, благодаря заботе Чана, набирал равномерно и в пределах нормы, и ни разу не лёг в больницу ни для поддержки, ни для сохранения, хотя вначале их осторожно предупредили, что такое очень даже возможно. Может, дело было в отлично соблюдаемых диетах и великолепных витаминах, которые Чану привезли из Швейцарии и Штатов знакомые, едва врач о них упомянул. А может, в том, что Джисон постоянно чувствовал, что он несёт бремя беременности не один? Чан не носил его на руках — но он всегда подставлял спину и плечо, если Джисон уставал. Он слушал и слышал Джисона, никогда не относился к его страхам и слезам легкомысленно, не отмахивался, рассуждал здраво — но всегда с сочувствием, если нужно было — жалел, если нужно было — молча помогал или находил самые добрые и светлые слова поддержки. И даже если Джисон не всегда вслух проговаривал свою непомерную, огромную ему благодарность, то всей душой, сердцем и телом — он благодарил своего альфу, вынашивая его ребёнка за его спиной, в его тепле, под его всемерной защитой. — Джисон! Джисон счастливо улыбнулся и снова задрал голову, с восторгом глядя на кружащиеся снежинки, а потом приоткрыл рот и выдохнул лёгкий парок. Он точно знал, что Чан подойдёт, не станет звать ещё раз, если он не откликнется с первого. Так было заведено: беспокойство, которое Чан всё никак в себе не мог унять, требовало этого — точно узнать, всё ли хорошо у теперь всегда немного рассеянного и обострённо чувствительного супруга, если он не откликается сразу. Крепкие осторожные руки обняли и прижали к сильной груди, скользнули, замыкая в надёжные и такие любимые объятия, и Джисон закрыл глаза, расслабляясь в них. — Всё хорошо, Сонни? — тихо проурчал ему на ухо Чан и привычно быстро стал обнюхивать его висок, а потом зарылся носом в шарф, добираясь до шеи. Джисон хихикнул и чуть поёжился. Знакомые мурашки побежали по телу, и он послушно наклонил голову набок, давая своему альфе возможность обнюхать всего себя и убедиться, что всё в порядке. — Сонни, белочка… Не замёрз? Шёпот Чана отчего-то вдруг показался Джисону странно… возбуждающим. Не возбуждённым, нет, альфа явно всего лишь беспокоился, но внутри у Джисона что-то задрожало томно и приятно, так что он прижался потеснее к своему мужу и потёрся задницей о него, как будто всего лишь мостясь удобнее в его объятиях, но на самом деле… вроде как и с намёком. Однако Чан, кажется, вовсе не думал ни о чём таком, потому что тут же озабоченно вздохнул и сказал: — Пойдём в дом, Сонни, холодно. И говорят, нынче Рождественская ночь будет самой холодной в эту зиму. Так что давай, пойдём погреемся. — Но я не замёрз, — чуть обиженно пробухтел Джисон, слегка расстроенный, что Чан не уловил его заигрывания. — Давай ещё постоим. Мне хорошо, вовсе не холодно. — И он снова поёжился, притираясь к своему непонятливому мужу. — Ты весь дрожишь, — с укоризной ответил Чан и вдруг присел и бережно подхватил его на руки. — Отнесу тогда сам, раз ты такой упрямый. Джисон, поначалу было вскрикнувший, тут же засмеялся: ему безумно теперь нравилось, что Чан мог вот так легко таскать его на руках. Иногда он даже чуть преувеличивал свою усталость, чтобы оказаться в этих сильных и таких верных руках. Ему казалось, что вот так, на руках мужа, он совсем уж в полной безопасности, что вот так ему точно не страшны никакие беды. Даже те, которые выдумывал его собственный мозг, до сих пор иногда беспокоивший его внезапными горестными воспоминаниями. И эти воспоминания могли прийти в любой момент — кроме тех мгновений, пока он, вот так, как сейчас, обнимал за шею человека, который твёрдой походкой нёс его в свою жизнь, свой дом, в свою постель — туда, где можно чувствовать себя совершенно свободным от страха и мучительных мыслей. На крыльце они столкнулись с Минхо, который снова вышел искать их и уже было открыл рот, чтобы сказать что-то — судя по выражению хитрой физиономии — крайне язвительное, но не стал. Лишь улыбнулся своей очаровательной кошачьей улыбкой и сузил красивые глаза. — Всё таскаешь? — хмыкнув, кинул он Чану. — Собственник хренов. — Завидуешь? — так же хмыкнув, не остался в долгу Чан. — Есть немного. — Минхо подмигнул тут же расплывшемуся в улыбке Джисону и вскинул на плечо топор. — Пойду дровишек нарублю для камина. — Я сказал, что сам нарублю, — услышали они голос Чанбина, который уже появился в дверях домика. — Вернись, я сказал! Ты только что… — Да нормально всё! — лениво ухмыльнулся Минхо. — Я застегнусь, там с пяток поленьев-то и надо. — Стой, я с тобой. — Чанбин тяжело вздохнул и посторонился, пропуская Чана с Джисоном в домик. — В два топора быстрее будет. — Ага, конечно. — Голос Минхо они уже услышали нечётко, так как дверь за Чанбином закрылась, и Чан и Джисон остались в укрытых сумраком сенях. — Наседка ты, Бин, самая настоящая. Чан медленно опустил своего омегу на пол и развернул к себе лицом, взялся за его щёки ладонями и приподнял его голову, заглядывая ему в глаза. — Хочешь?.. — тихо спросил он. — Ты… хочешь?.. Джисон тут же почувствовал, как жаркий румянец заливает ему щёки. Значит, Чан понял! Просто не стал отвечать на улице. — Нет, н-нет… что ты… — забормотал он, убегая глазами от ласкового и внимательного взгляда Чана. — Пусти же… — Но сам не спешил вырываться из его рук. — Бельчонок, в этом же ничего такого, — пробормотал ему почти в губы Чан. — Помнишь? Доктор Ли об этом предупреждал. Это… ну… хорошо даже, да? Ты только скажи, ты же знаешь: я всегда тебя хочу… Джисон заморгал и накрыл его ладони своими. Да, это смущало его до ужаса — всё, что касалось проклятой и такой стыдной «беременной горячки», которая иногда на самом деле рождала в нём желание оказаться под мужем в самые неподходящие моменты их жизни, но он всегда умел это контролировать, хотя Чан — он точно это знал! — ни за что и никогда бы ему не отказал. И не отказывал, как только замечал и была возможность. Иногда даже просто затаскивал в укромный уголок и доводил до конца своими волшебными руками, целуя до одури и утешая, если Джисону было особенно стыдно. — Я тоже хочу, — тихо прошептал Джисон, — но только как же мы… Они ведь скоро придут и… Чан прильнул к его губам с каким-то странным хмыканьем, и стал нежно и страстно целовать, помогая раздеться, а потом и разуться. Они не то чтобы спешили, но действовали на самом деле быстро. Их спальня была на втором этаже, так что Чан снова подхватил его на руки, и Джисон тут же присосался к его шее, цветущей волшебным и таким желанным ароматом тропических фруктов и дыма — вкусного, терпкого. В спальне Чан, наконец, поставил его на пол, но только для того, чтобы тут же начать раздевать, покрывая поцелуями обнажающуюся кожу. Он не врал: Джисона он хотел всегда и всегда был для него готов. А тот просто терялся в его руках — так было с самого их первого раза, так оставалось и до сих пор. Как только Чан начинал, рыча и шепча о том, что хочет сделать со своим бельчонком, целовать, лизать и кусать его, Джисон просто терял себя, задыхался от возбуждения, от того, что его так хотят, от того, что ощущал не только сердцем и душой — всем телом своим, как сильно зависит этот альфа от него! — Мой молочный лимончик, — голодно облизывая его плечи, задыхался Чан, — мой омежка… омежка мой… Сюда… на стул… развернись… Помнишь?.. Как тогда… Джисон и сам не до конца понял, когда именно Чан усадил его верхом на стул на колёсиках, заставив раздвинуть ноги, упирая их под перила, как нагнул, чтобы он опёрся о мягкую, упругую спинку стула, а сам… Язык альфы уже ласкал его вход, от чего дёргало вдоль позвоночника звонкими стрелами, а внизу живота разгоралось благостное возбуждение — особое, новое, пришедшее лишь с беременностью. Джисон ничуть не боялся, что Чан как-то повредит ему: он точно знал, что альфа будет думать лишь о нём и его удовольствии, но сегодня… Сегодня он так хотел наградить Чана! Так что он выпятил задницу и прогнулся в спине. — Возьми меня! — звонко простонал он. — О, Чани, умоляю! Возьми… как раньше… по… погрубее… хочу!.. Чан в ответ лишь плотнее стиснул руками его бёдра и стал вылизывать жадно, толкаясь языком в дырочку, а потом, не прерываясь, начал ласкать его член. — Ча-а-ан! — Джисон почти крикнул это, так что Чан оторвался и шикнул на него, но он не хотел слушаться. — Ча-ан! Трахни меня! Трахни, я хочу!.. — Какой грязный ротик у этого бельчонка… — проурчал Чан, поднявшись и чуть навалившись на него, чтобы добраться до его уха. — Что на тебя нашло? Ты… — Чани!.. — Джисон повернул голову и нашёл губы альфы. — Ча-а-ан… — прошептал он прямо ему в рот и стал сам целовать его. И тогда почувствовал, как Чан пробует его внизу пальцами, как скользят они по обильной смазке и проникают внутрь, ласкают там так, что Джисона накрывает горячей волной, он задыхается и выгибается, выстанывая, и тогда рука Чана накрывает ему рот. — Слишком громко, бельчонок, — так же, сбивая дыхание, шепчет Чан, — тише… тише… сейчас… сейчас я… тебя… — И входит. Входит медленно, осторожно, двигается, пробуя, неторопливо, толкается словно даже лениво, но держит в руках крепко и заставляет запрокинуть голову себе на плечо, а сам всё лижет и покусывает, целует и посасывает ушко омеги. — Мой славный, мой… бельчо… нок… такой горячий… чшш… чш… чш… Как же ты… пахнешь… Он рычит бархатно, его движения размеренны и сводят с ума — и Джисон послушно сходит, отзывается, выгибается, поддаётся — и кончает без рук, от одного ощущения, от этих томных, долгих, пробивающих до глубины толчков. — Хорошо, хорошо, как же… хорошо… — слышит он хриплый шёпот и чувствует, как Чан ускоряется, не в силах больше сдерживаться, как толчки становятся настырными, жёсткими, несдержанными. А потом — рык и долгий жаркий стон. — Люблю тебя, — шепчет Джисон, — слышишь? Люблю, люблю… Чан… Люблю тебя!.. — Моё божество… мой ангел… люблю, белочка… безумно люблю… И о том, что никакой беременной жажды в этот раз не было, что просто — захотелось — Чан никогда не узнает. Зачем? Какая разница? Джисон уже лежит на постели и обнимает его плечи, целует бесконечно дорогое лицо, водит пальцами по шрамам — и чувствует себя счастливым. А ведь для Чана это главное, разве нет?

***

— Ты дебил? Здесь, что ли?.. Минхо… Нет, Минхо, нет, сука, отвали!.. Чанбин отбивается, как может, они барахтаются в сене, и он чувствует, что обречён. А потому что не надо было тупить! Ясно же было с самого начала, что не просто так зовёт его поганец Ли! «Смотри, реальный сеновал, я такой только по телеку видел! Иди, посмотри, Бин, ну!» Вот тебе и ну! Чанбин и сам не понял, как оказался под Минхо на этом самом сене. Вроде как всё начиналось с шутливой драки, которую начал, естественно, грёбаный кошак, а теперь он же её пытается превратить в быстрый и жаркий перепих прямо в этом самом сене. Зажал между двумя плотными тюками, заломил руки наверх, втёрся между ногами и елозит, сука, а сам так и впивается мокрыми своими губами в шею… в шею, потому что знает, мерзавец, что это делает Чанбина совершенно послушным… а кого бы такое не сделало… — Хо-о-о… — Это уже стон поражения, это уже вопиющее «сдаюсь!» — и Чанбин сам это понимает. — Хочу трахнуть тебя здесь, Бини, — мурлычет ему огненный голос, и он ощущает пальцы Минхо на своём члене — как и всегда умелые, сводящие с ума постепенно и верно. — Трахну, слышишь? Ты ведь готов? Верно?.. Чанбин снова обречённо стонет. Готов он, готов! Вот только он-то думал отдаться Минхо ночью, после ванны с душистой пеной, расслабленный и успокоенный его объятиями, но… Но Минхо слишком долго ждал — это верно. И отталкивать его сейчас никак нельзя. Он был послушным и давал Чанбину всё, чего тот хотел. Научился принимать, научился давить в себе альфу, никогда не отказывал, если был в силах. Он был идеальным даже в этом — его Ли Минхо. Поэтому сейчас… Сейчас, когда губы Минхо уже расцеловывают его обнажённый торс, Чанбин просто выгибается и приподнимается, позволяя стянуть с себя штаны. Ему не особенно холодно, но сено колется и щекочет подмышки и шею, однако Минхо постепенно и уверенно забирает всё его внимание на себя. Он отсасывает Чанбину привычно идеально — чему-чему, а этому Ли Минхо не пришлось учиться. А потом впивается жадным поцелуем в приоткрытые от едва переводимого дыхания губы Чанбина, целует жёстко, даже жестоко, так как знает: именно так Чанбину нравится больше всего, если они не в гоне или у них не сплошной романтик. Именно для таких вот спонтанных перепихов такие поцелуи подходят лучше всего. Даже если это будет Чанбинов «первый раз». — Хочу сзади, — шепчет ему в губы Минхо. — Перевернись, Бин. — Смазка? — коротко и хрипло отзывается Чанбин. — В кармане… Не только ты готовился. — Ты же рубить дрова шёл… — Прикинь, как повезло… Ах, еба-а-ать… пробочка, да?.. Какой же ты у меня… идеальный, Бин, идеальный!.. Оказывается, лизать Минхо умеет почти так же хорошо, как и сосать. Вот только растягивать долго не очень любит — просто не выдерживает. Но Чанбин пробку не зря носил, так что… — А-аха-а-а, бля-а-а!.. Бини, ты… ты… Ммм, сладкий, как же… блять… хорошо!.. — Осторожней, сука… порвёшь же… мм… мм… м-д-да-а-а… А потом — тёплое дыхание на шее. И руки, которые всё никак не могут успокоиться: всё гладят, трогают, мнут… тискают… — Прости, Бини, слышишь? Прости, что… так… — Заткнись уже… чёрт, надо вставать, там же Чан и Джисон… Чёрт, чёрт, да поднимайся ты, кошак, ну! Бля, чего?! — Не суетись, Бини… Вот так, лежи уже… Никуда не опоздаешь, поверь. Возбуждённый лейтенант Бан пахнет совершенно по-особенному, не находишь? — Ты что, успел его обнюхать, что ли? И откуда ты знаешь, как… — Чш-ш-ш… слишком много вопросов для только что трахнутого омеж… Ай! Больно же! Прямо в любимое сломанное ребро! — В следующий раз за такие шутки обеспечу тебе любовь ещё к паре-тройке рёбер! … Думаешь… они там… это? — Кто, рёбра? — Да при чём тут рёбра! Чан и Джисон! — Ага, это. Беременная жажда, насколько я понимаю. Страшная штука, говорят. Хочешь попробовать? Могу обеспечить в следующий раз... Ай, да больно же! — Ты ведь не успокоишься теперь, да? — Бини… Люблю тебя, слышишь? — … — Прости, я… Не хотел обидеть. — Хотел. — Ну… не думал, что мой сладкий будет таким букой — ай! Сука-аа… точно сломал. — Мало тебе. Поднимайся! Тебе ещё курицу запекать. Давай, симулянт хуев, вставай, говорю. Хорош притворяться. Ну! Эй… что, правда, что ли, сломал? Хо? Блин, Хо-я, котёнок, ты... — Ведёшься, как омежка, Бини. Ага — не попал! И снова мимо! То-то. Всё, всё, сдаюсь, это была последняя шутка, клянусь! Пощади, а то останешься без курицы! Ну — то-то!