Свобода и безрассудство

      Свобода и безрассудство. Два совершенно разных, казалось, понятия, которые объединяет только первая одинаковая буква латинского алфавита*. Что есть безрассудство? А что есть свобода? Или все-таки, как сказал один мудрый капитан: «Это все же две крайности одной и той же сущности», – и на самом деле эти понятия неразрывно связаны друг с другом.       Прыжки с Астрономической Башни без парашюта, дайвинг с акулами из Черного Озера, полеты не на метлах, а на вырванных с корнем деревьях, пришедшие в Англию прямиком из Колдотворца. Это ведь и есть безрассудств – глупо и необдуманно – во всей своей красе. Однако ведь нет ничего прекрасней, чем чувство легкости, когда паришь меж облаками; чувства неизвестности, когда мимо тебя проплывает громадная рыба, от которой целиком и полностью зависит твоя жизнь; чувства бесконечной радости, когда очередная высота покоряется, а ты управляешь огромной неповоротливой махиной, отправляя ее в пике, умудряясь взмыть вверх лишь у самой земли, прочертив корнями большие борозды в травяном покрытии. Когда адреналин бурно вырабатывается в крови, сердце стучит быстро-быстро, а по всему телу расползается радость. Разве это не есть та самая свобода? И счастье.       А если безрассудство и свобода – одно и то же. То где же та тонкая грань, разделяющая два этих всепоглощающих на своем пути ощущения? И есть ли она вообще? И во всех ли с самого рождения заложена непреодолимая тяга к свободе и безрассудству?       Ведь для некоторых людей, что боятся жить на полную, боятся переступить через себя, выйти из заскорузлых рамок, скинуть цепи, которые они сами на себя надели и с которыми уже свыклись жить – безрассудство.       Ты же всегда считала себя достаточно свободной. Твои родители позволили выбирать самостоятельно жизненный путь, определиться куда идти. Даже в одиннадцать лет, когда пришло письмо из Хогвартса, они предоставили возможность решить, чего ты хочешь: жить обычной жизнью в мире маглов, посещать совершенно обычную школу, потом получить совершенно обычное высшее образование, а после работать по профессии, совершенно обычной и скорее всего неинтересной. Или же сделать все тоже самое только в том мире, где бурлит магия, разговаривают портреты, письма приносят совы, а томатный сок можно превратить в манговый одним лишь взмахом волшебной палочки.       Конечно, трансформация напитка, который ты терпеть не могла, возможно, и оказала сильное воздействие на твой выбор, однако перспектива жить в мире чародеев, насквозь пропитанном волшебством, тебя как-то больше привлекала в одиннадцать лет.       Будучи девушкой скромной, стеснительной, даже скорее замкнутой, поступив на Гриффиндор, немного удивив этим родителей, истинно когтевранской выправки, ты всеми силами пыталась влиться в новый коллектив, познакомиться или подружиться с ребятами. Однако по-настоящему преданную подругу смогла отыскать только в лице рыжеволосой Лили Эванс – девушки из обычной семьи неволшебников с миндалевидными зелеными глазами и забавными веснушками, россыпью разбросанными по миловидному личику.       Чуть позже она познакомила тебя с Северусом – своим пока что единственным другом, который, на удивление, хорошо к тебе отнесся. Пару дней вы притирались друг к другу, наблюдали, пытались докопаться до сути, а спустя неделю уже готовились к занятиям все вместе, что не могло не радовать Эванс. Совместное изучение новых заклинаний в классе Трансфигурации, варка зелий после занятий в зеленоватом сыром подземелье в разноцветных клубах пара, а также посиделки допоздна за книгами в библиотеке, пока летающие в маленьких золотых блюдцах по всему читательскому залу свечи полностью не догорали, стали самыми обычными и приятными явлениями в вашей повседневной жизни.       Вы могли зависать там целыми днями: Северус искал новые интересные рецепты, желая прославиться известным зельеваром и создать эликсиры, которые смогут улучшить мир. Лили любила зачитываться ни с чем несравнимыми по объему книгами по Истории магии, так как полагала, что обязана знать, как вообще зародилось Волшебное Сообщество, и к тому же всегда умудрялась раскопать реально интересные книжки, а не сухую нудятину, под которую отлично спалось. Ты же предпочитала углубиться в книги по Заклинаниям или Трансфигурации. Ведь это было по-настоящему красиво и забавно: сотворить из обычного мячика хрустальные шары, бумажный цветок лотоса – в настоящий, заставить стулья танцевать лезгинку. Вы настолько глубоко уходили в чтение, что мадам Пинс зачастую приходилось, грозно поправляя очки на скрюченном носе, чуть ли не шваброй выгонять вас из укромного закутка между дальней стеной и стеллажами.       Вами не двигало желание быть самыми лучшими, больше и правильнее всех отвечать, выскакивая со своими ответами. Вы не хотели подлизаться к учителям, и даже не первое место в соревновании факультетов двигало вами, когда вы чуть не засыпали на книгах.       Скорее всего, на первом курсе вас свела не только некая неуверенность в себе, но и желание быть достойными своих семей и факультетов.       Мама Северуса была достаточно строгой женщиной, не привыкшей показывать свои эмоции, поэтому Снейп всеми силами хотел заслужить ее уважение и любовь. К тому же стремление превзойти многих все-таки иногда проскальзывало в слизеринце, недаром ведь его распределили на змеиный факультет.       Маглорожденное происхождение Лили не давало рыжеволосой покоя, и не столько ей самой, а сколько многим высокомерным учащимся Хогвартса. Поэтому, неудивительно, что она хотела доказать всем, а в первую очередь себе, что не хуже чистокровных ребят, которые были знакомы с магией с самого детства и впитали волшебство чуть ли не с молоком матери. Хотя ты всегда пыталась убедить девушку, что она гораздо-гораздо лучше многих придурков, что задирали Эванс фразами о ее «низшем» и «недостойном» семействе.       А что касается тебя? Случайная Гриффиндорка, затесавшаяся в семье истинных Когтевранцев, на ум которых было очень тяжело равняться.       Так что на пути к своей цели, скрипя зубами, приходилось постигать науки не гениальностью своего мозга, а долгой зубрежкой, непрерывным повторением из раза в раз и бессонными ночами в обнимку с толстенными фолиантами, что пахли старым пергаментом, печатью и пылью. В то время, когда многие однокурсники в теплых кроватках спали, разморенные сытным ужином, наблюдая уже десятый сон, ты практиковала новые заклинания, читала ритуалы и пыталась запихать в черепную коробочку кучу информации, которую смог бы не любой представитель факультета орла, что уже говорить о чуть менее щепетильном львенке.       Возможно, многие и считали твое поведение странным и безрассудным, искренне не понимая, зачем так сильно мучить и изводить себя, тратя выходные не на развлечения в ближайшем городе или на прогулки в деревню, а на учебу. Некоторые называли «выпендрежницей» и «заучкой», хотя ты старалась и не высовываться, и не выставлять свои знания на показ. Тебе было достаточно твоих правильных ответов на вопросы профессоров, когда они спрашивали, и тех «Превосходно», выведенных почти на всех письменных работах где-то в правом верхнем углу странички.       Похвала от педагогов была приятна, ведь все мы любим, когда наши труды окупаются, а втайне немного потешить свою самолюбие – святое, однако идея-фикс, похоже, очень плотно засела в твоем мозгу, не позволяя расслабиться и отпустить себя. К пятому курсу ты уже четко осознавала, что с учебой – как с диетой: если подсел, то так просто не слезешь; если отпустишь себя хоть на мгновение, то придется потом отрабатывать сполна и именно поэтому надо побыстрее соскочить, пока тебя не затянуло в такой ход событий целиком и полностью. Однако это осознание было только где-то внутри, на уровне подсознания, и не желало достигать разума.       В минуты усталости или апатии тебе хотелось пойти оторваться со всеми, выпить огневиски, забыть обо всем и просто отдаться развлечениям и веселью, сорвав все замки. Хотелось вылезти из своего кокона, плюнув на все и вся. Однако в такие моменты, когда ты была в шаге от того, чтобы ослабить удила гранита науки, обычно приходило письмо из дома, в котором радостные родители писали, насколько они горды и рады, что у них растет такая умная и прилежная дочь.       И все начиналось по новой. А разве такую жизнь можно назвать свободной? Безрассудной – да, но точно не свободной.       Хотя как раз безрассудной ты себя никогда не могла назвать. Ты не устраивала сумасшедшие розыгрыши вселенского масштаба, от которых ходуном ходили все этажи; ты не гоняла на огромном мотоцикле, нарушая все мыслимые и немыслимые комендантские часы и правила дорожного движения; ты не курила с мародерами в гостиной или на лестничных площадках и не прогуливала уроки, как это мог себе позволить Сириус Блэк. Вот кто-кто, а он точно был воплощением всего безрассудного и безбашенного. Местный идеал, по которому сохла добрая половина девчонок: черноволосый, харизматичный, красавец, сынок богатеньких родителей, который благодаря своему шарму и смекалке мог получить все что угодно, почти не прикладывая ощутимых усилий. А его серо-голубые глаза, схожие с вечерним небом! Ох, сколько же несчастных женских сердец пали под пристальным, изучающим взглядом этих небес. Да и серым веществом, к сожалению, Господь не обделил этого бунтаря.       С мародерами ты не особо часто общалась, хотя приходилось: хочешь не хочешь – одногруппники. Ты не стремилась тесно подружиться с этой компанией озорников, старалась не пересекать черту «просто знакомые», так как неприятно поражало и сильно возмущало то, насколько их шутки могли быть порой жестоки и несправедливы по отношению к другим людям, особенно к Северусу, который, насколько тебе было известно, ничего им не сделал. Порой ты просто даже не понимала столь их странного желания насолить Снейпу. Однако все-таки несколько раз помогала компании Поттера в их трюкачестве, когда они клялись, что это никак не коснется слизеринца, и даже давали честное мародерское оставить того на несколько недель в покое. Что, на удивление, они всегда выполняли данные обещания, если ты соглашалась.       Семена цветов огнелапки были трансформированы тобой из обычных тыквенных семечек, что ребята стащили из теплиц. Ты не знала точно, для чего они понадобились. Поэтому, когда ярко-красные цветы в виде больших львов за несколько секунд выросли прямо на стадионе, раздуваясь от несколькосантиметровых растений до поистине громадных – с небольшой сарай – а позже загорелись ядовито-желтым безвредным пламенем, издавая громкие звуки, больше похожие на рычание царя зверей, а четверка этих ненормальных скандировала во всеуслышание «Гриффиндор вперед, в квиддиче победа ждет», ты просто не могла насмеяться.       Так же было и в тот раз, когда Блэк и Поттер слезно упросили тебя заколдовать фигурки оригами, вложив в каждую умение контролировать какую-нибудь стихию. А через пару дней по всем закоулкам школы белые бумажные зайцы превращались в трехметровые кучи грязи, розовые фламинго устраивали локальные ураганы, фиолетовые дракончики превращались в огненные спирали, носясь по всему классу, а очаровательные золотые рыбки плюхались на головы учащимся, окатывая их с ног до головы ледяной водой. Ты даже сама стала жертвой темно-малиновой хвостороги.       И это было по-настоящему безрассудно, как и все, в чем когда-либо участвовал Сириус. Но тебе нравилось чувство, которое возникало в груди, когда очередной трюк потрясал Хогвартс. И даже если ты не была составителем плана и не генерировала гениальные идеи, на душе все равно становилось радостно от причастности к тому или иному развлечению.       Ты даже не замечала, как твои губы в такие моменты складывались в несвойственную тебе в обычной жизни хитрую, но не менее милую улыбку, когда окруженная мародерами, с любопытством ожидающих демонстрации твоих умений, тебе удавалось достигнуть нужного результата, заколдовав ту или иную вещь. Ты не знала, как начинают блестеть и искриться твои глаза, а на щеках появляется небольшой румянец от той похвалы, которой, вполне заслужено, осыпали тебя ребята, весело улюлюкая.       Однако это видел он. Он видел твое счастье, когда удавалось выбраться из скорлупы сосредоточенной на учебе правильной девочки. Он видел, как полыхает твой взгляд в предвкушении чего-то нового, интересного, неизвестного и абсолютно безрассудного. И ему так хотелось, чтобы ты перестала загонять себя в рамки всяких «надо» и «должна», наконец-то начав радоваться жизни.       Наконец-то приняла свое истинное «Я» озорной львицы, раз и навсегда отказавшись от амплуа необычайно умной, но крайне холодной и гордой птицы, которое, кстати говоря, тебе крайне не шло.       Ведь Сириус не раз видел тебя совершенно другой: весело смеющейся с Лили и Северусом в библиотеке, слышал как с восторгом и оживлением ты рассказывала ребятам о проведенных каникулах, наблюдал – вовсе не следил (если только чуть-чуть) – в обличии пса, как ты, хохоча, босиком танцевала около опушки леса, даже не обращая внимания, на моросящий дождь. И все это заставляло и самого Блэка светиться от радости по непонятной для него причине. И тем более он сам не мог объяснить, почему улыбка сползала с его лица всякий раз, когда ты вдруг прекращала свой незамысловатый танец, воровато оглядывалась, проверяя периметр, как будто боялась, что кто-то поймает тебя не за книжками, и тут же нацепив серьезную маску на лицо и обувь на ноги, неслась по лужам в сторону замка.       И даже в этом ребячестве было больше прекрасного и естественного: настоящей тебя, которой хотелось любоваться всегда.