блицкриг

что нужно ощущать, когда ты так обращаешься со мной: когда твои ладони скользят по мне и ты говоришь, кто ты на самом деле. health ― blue monday

      Берлин встретил сыростью и надвигающимися зимними холодами ― Меркель погорячился, прилетев в жёлтом плаще. Тротуары-дороги-переулки остыли, как покойники, ― несмотря на то, сколько здесь протопало ног демонстрантов. Успокоились ― будто наконец похоронили родственника, помянули добрым словом ― можно расходиться до следующей панихиды.       Вряд ли здесь родится ещё одна Стена.       У аэропорта Берлин-Темпельхоф, заприметив его дорожную сумку, наперебой загалдели таксисты. Чёрт с ними, прокатится ― за две недели успел заскучать по столице.       Берлин по сравнению с блядоватым Парижем чопорный любовничек, который уточнит ― а гондоны-то с собой? К таким тянуло больше ― у давалок пресный вкус и запах.       А вот у Билли ― насыщенный, сладковатый, как у роте грютце, терпкий ― как фильтр сигареты у кончика языка.       Он такой же брошенный ― упрекнул бы, как статейка в «Национал-демократ».       Меркель втоптал его в асфальт «стаканом» гриндерса ― не затушил ли эту кроху.       Такси катило через Вильгельмштрассе и КПП «Чарли» ― водитель хвастанул, что не придётся совать под нос пограничникам пропуск, ― к Александерплац. Билли мог скитаться по всему Берлину ― осваивать новые территории, залезать в заброшки чёрт знает с кем, подскакивать на парапете встрёпанным воробьём.       Только б никто не ощипал ему пёрышки.       Меркель повыдергал парочку ― оставил на память, как индеец перед ритуальным танцем. Кроха переживёт ― проблемные мальчишки вроде него привыкшие, склеивают битые сердца по образу и подобию целых, затирают трещины ― ну как, сойдёт ведь?       Билли и из их категории выбивался ― долго будет перебирать свои осколки, созывать всех, как мальчишка, расколошмативший стекло, ― погляди, как на солнце горят.       Да ты что! Сам учинил?       Не-а, помогли.       Билли мог его возненавидеть, как девчонка ― кумира, отказавшегося черкнуть автограф. Меркель на всём его теле расписался ― харэ вроде как, негде больше, а он бы требовал ещё ещё ещё.       Крохе не втолковать ― дела-работа-служба. А если б воевать ринулся, и ты бы со мной сгинул в окопах?       Билли бы не побрезговал держать винтовку. Стрелять вот ― да, мир-дружба-жвачка ― его мать родила в ту пору, когда Леннон призывал заниматься любовью, а не войной.       В Берлине о таком не слышали, сладость, ― здесь издревле поют о душевных муках.       Меркель тоже бы подвыл ― в груди неприятно засосало, едва оказался на Александерплац. Афиша модной киношки, парочки у «Часов мира» с полароидными фото в сепию ― не местные, глаза горели. Или сейчас у всех так?       Долой Стену, долой правительство, долой Штази ― зацвела культура отмены, не увянет даже к зиме, питали окрепшим духом.       В Берлине теперь верят ― нет ограничений. Двое tunte чмокались на родной улице ― завидно, с языками, ― детвора жгла в стальном баке газеты ― на одной плыла харя Мильке. Карл-Либкнехт-штрассе, на которой такси тормознуло спустя полчаса, жила своими законами ― не знала никакой революции, стерпела и бряцанье с моя честь называется верность.       Даже эсэсовские скоты преданнее псов ― а Меркель изменил своей детке с Парижем.       Билли мог бы сменить образ жизни после такой встряски ― осесть в родительском гнезде и послушно разевать клювик, когда закармливают жирным ты должен. Авось бунтарский дух растворился вместе с дымовухой праздничных салютов над Стеной ― у крохи ещё возраст такой, переменчивый.       Сегодня тебе нравятся мужики с большими руками и елдаками, завтра ненавидишь их всем сердцем ― или тем, что от него осталось.       Меркель распахнул дверь сквота ― граффити только добавилось, нецензурщина ― Ганс обещал отъебать Хенрика в зад. Развлекаловки у местной молодёжи тоже не менялись.       Он вошёл в подъезд, грохнула позади дверь ― спугнула запах сырости, как бродячего кота, — и поднялся в холл.       ― Liebling, ich bin zu Hause!       Негромко бурчал телек, переехавший в угол, и посвистывал в оконную щель ноябрьский ветер. На стене холла ― пара новых вырезок со скалящимися псинами, на столе ― разворот журнала «Мозаика» и раззявленная пачка мармелада «Харибо». Меркель прихватил один, кинув сумку у ног, ― вишнёвый, как любимая смазка Билли.       Он не брезговал на крохе абсолютно любой.       ― О, выживший после схватки с кэгэбэшниками, ― раздался за спиной голос Беверли. Меркель обернулся ― на ней свитер с дурацким рождественским орнаментом, в руке ― сколотая кружка с крепким чаем. Рыжие кудри сострижены под Энни Леннокс. ― С возвращением.       Она прошлёпала к столу ― с натянутой улыбкой, будто мать, которой пару лет от сынка не приходило ни весточки. Угнездилась на скрипнувшем стуле, отодвинула от Меркеля пачку мармелада ― могла бы и по хапистой руке, конечно, треснуть.       ― Не очень-то ты мне рада, ― сказал он, осмотревшись, ― в сквоте больше никого. ― Чую, перестала таскать сюда котов?       ― Ты всех расшугал. К тому же везде гадишь. ― Бев красноречиво посмотрела на следы на ковре.       ― Гав.       В Биллином сердце ― тоже.       Беверли лопала мармелад, следила ― Меркель, осматриваясь в холле, как впервые, спиной чуял её взгляд ― прокалывающий, как вязальные спицы. Наверно заслуживал ― но лучше б бросалась в него проклятиями.       Меркель без того себя избил ― морально, так в разы больнее. Рубцы где-то в глубине гноились до сих пор — прикоснуться страшно.       А не думать о том, каково здесь его крохе, невозможно.       ― Как всё прошло? ― спросила Бев.       ― Грязнее, чем я думал. ― Меркель повернулся к ней, сунув руки в карманы плаща. Беверли слушала без особого интереса ― и голову склонила к плечу, любуясь псинами на стене рядом. ― Мозги на стене похожи на твой мармелад. Это называется мокрой работой.       ― А правда, что часы останавливаются с наступлением смерти?       ― Чистая.       Бев неохотно поглядела на него ― оценивала, не выкинет ли он что в следующей реплике. Меркелю не до шуток, как больному с опухолью в стадии распада, ― раньше ещё можно было похохотать, а теперь-то куда, хоть плачь.       И не откромсаешь ведь, как сильно она ни боли.       ― Выглядишь так себе, ― сказала Бев.       ― Правда? Запиши меня к массажисту.       ― Мало костей намяли?       Меркель нахмурился ― Беверли не ехидничала, и псины на стене ей уже не казались такими увлекательными. Даже про мармелад забыла, как недовольная фигурой девчонка, ― всё, отбой, худеем.       ― Птичка на хвосте принесла, ― со вздохом продолжила она, ― что тебе чуть ли не яйца лизали в Вирджинии.       ― Мне не понравилось.       ― Плохо старались?       Язык не тот.       ― Да нет, прилично, ― пожал плечами Меркель, вновь приблизившись к столу. К мармеладу тянуться не рискнул ― Бев всё ещё смотрела исподлобья, сама не ам и тебе не дам. ― Думали, соглашусь на большее… Какое там.       ― Хочешь сказать, отказался от повышения в ЦРУ?       ― Да сверху насрал. Им тоже не понравилось.       Беверли едва не поперхнулась чаем ― потом оправдается, что просто крепкий. Да нет, с Меркелевыми откровениями не сравнится ― эти совсем пить невозможно, как забродившее пиво.       Директорат, конечно, старался усердно ― лютые пиджаки с запахом одеколона и распиханными по карманам обещаниями перевести в холостые или закрыть, если что, любую штатную единицу. Меркелю ещё повезло ― работу выполнял исправно, легенды придерживался стойко ― не пошатнуть, от угроз уберёгся.       Хлеще не они ― а продвижения по службе.       Послушай, парень, ты не засиделся в связных да кобблерах?       Ах как льстили-то ― разглядели в нём потенциал, когда уже разменял тридцатник, как в актриске ― бившейся об театральные подмостки так и эдак, а в кино так и не засветившейся.       Другие оперативники ему аорту зубами вырвать были готовы ― сами таскались по карьерному коридору, ломились в закрытые безымянные двери, а до лестницы наверх даже не добирались.       Беверли его исповедь слушала увлечённо ― и в сквоте было тихо, как в церкви, только телек бормотал что-то, как прихожанин молитву.       Пусть прочтёт её за Биллино благополучие ― Меркель напоследок прошепчет аминь.       ― Не преувеличивай, ― наконец сказала Бев, хмурясь. ― Ты ещё молодой для Управления. Как раз бы по службе продвигаться.       ― Положим.       ― Была причина для отказа?       ― Ну, Бев… ты прямо Кассандра. С таким условием в Берлин я бы не вернулся.       ― О, как трогательно! В город влюбился?       ― В его сердце.       Беверли поглядела на него с каким-то сомнением ― будто ждала, что он отведёт взор, ― а потом всё-таки пододвинула пачку мармелада к краю стола. Убедилась ― не обманывал.       С Билли, видать, они порядочно скорешились ― обзавёлся подружкой, которая за него и пальнуть, если надо, может.       Меркель пока под прицелом.       ― Как оно, кстати? ― спросил он.       ― Барахлит.       ― Гляжу, ты об этом в курсе. Значит, кроха тебя навещает?       ― Не видела его уже неделю. ― Бев скрестила руки на груди, откинувшись на спинку стула. ― То появится, то пропадёт. За время твоего отсутствия много чего поменялось.       ― Я заметил ― на «Чарли» вместо пограничников с бонбонами бродячие псы. Билли-то небось подцепил уже кого-то? Или что-то?       ― Милый, он был так подавлен, что не заметил, как Стена пала.       Меркель угостился мармеладом, пережёвывал медленно, глотал сок ― находил оправдание паузе. Беверли в глаза не смотрел ― прочтёт во взгляде горечь, как гадалка, но слов утешения не подыщет ― вот ещё, не заслужил.       ― Ты поступил…       ― Подло, ― оборвал её Меркель, вновь пряча липкие от мармелада руки в карманы. Бев одного взгляда достаточно, чтобы и с них по линиям судьбу считать ― свидятся ли они с крохой. ― Знаю, знаю. Не добивай. Говорил чего про меня?       ― О, лучше тебе не знать, ― хмыкнула Беверли. ― Самое ласковое, что я от него слышала, ― ты оценил его в двадцать марок.       ― Какие ещё двадцать марок?       ― Стоимость чистой кассеты, «нацик паршивый», ― передразнила Бев.       Тоже, в общем-то, не слишком грубо.       Меркель вздохнул, побродив около стола. Ветер свистел в щель громче ― как судья на поле, которому не подчиняются игроки.       Такому бунтарю, как Меркель, под нос бы сунули красную карточку.       ― Я вручную переписал на неё песни, под которые мы… ― осёкся он под пытливым взглядом Бев и продолжил: ― Ей цены нет.       ― Объясняй это не мне.       ― Где я могу его найти?       Беверли повздыхала, будто раздумывала ― выдавать ли чужое убежище, не будет ли предательницей-перебежчицей.       Меркель мог бы здесь и проиграть ― всё ж таки отношения Бев с крохой укрепились, чёрт знает на чём завязанные. Презрение к одному человеку объединяет ― а в ГДР всё впаривали эту чухню про труд-партию-народ.       ― В Шёнеберге, ― наконец сказала она. ― Он живёт в тунтенхаусе на Бюловштрассе. Последний этаж.       ― Во-от Рапунцель-то хренова… С тобой приятно иметь дело, Бев.       Беверли натянуто улыбнулась, и Меркель, прихватив напоследок горсть мармелада, побросал по одному в рот. Вишнёвый ― как любимая Биллина смазка.

* * *

      Бродить по Берлину привычно ― непривычно только пересекать заброшенные чекпоинты без обещаний пограничников долбануть зарядом в затылок. Делить Берлин, как сдобные шриппен, на Западный и Восточный теперь тоже наверно неправильно ― Меркель ещё не читал сегодняшних газет, не нахватался слухов от прохожих. Стоило бы ― а голова забита не тем.       Хорошо ли крохе в каком-то вшивом сквоте?       Куда там ― это Меркель привык к любым условиям, хоть окажись под задом матрас с клопами, ― натаскался на заданиях, куда только кураторы ни забрасывали. Билли ― всё равно что маленький принц из западной страны, только короновали его не диадемой, а цепями-нашивками-чокерами.       Какая обстановка ― такие и атрибуты.       Билли не рвы вокруг себя раскопал ― шипами на куртке ощетинился, как газонами Сталина, тронешь ― пырну, сука.       Меркель всё равно бы рискнул ― топал к Шёнебергу, пряча руки в карманах плаща. Радость от падения Стены у народа давно прошла ― задохнулась в бытовухе спустя две недели. По крайней мере, в западной части Берлина ― у дешёвеньких ларьков с сигаретами толпилась молодёжь, у бутиков на Грунерштрассе ― бабы с поджатыми губами в бордо. Когда сваливал, в ходу был алый ― а теперь будто пробрался перебежчиком в чужую страну, неприветливую, холодную.       Чуяла ― не своё, не родное. То ли своего приёмыша от Меркеля берегла ― не сыщешь, забудь.       Билли из головы выбросить невозможно ― прижился там, облюбовал местечко.       Уютно тебе, liebling?       Возможно, кроха шастал этими улицами ― от закусочных с бургерами до Ноллендорфплац, от нейтральной территории до ущелья педиков и трансов. Кроха тоже считал себя отверженным ― то ли городом, то ли Меркелем, то ли родными.       В конце ноября смеркается рано ― и не заметишь, как темнота на пятки наступать начнёт. Она ― Биллина союзница, как маленькому дезертиру.       Не сбежишь, кроха, ― за тобой хвост похлеще целого военного гарнизона.       Окажись здесь Меркель раньше ― перехватил бы его до пересечения границы. Детка теперь не стремался бегать туда-сюда ― и препятствия нет, и псина, которая хватанёт за шкирку, была под замком.       Выпустили ― ох и держись.       С ЦРУ дела быстро не решаются ― прежде чем свалить в породнившийся с ним Берлин, Меркель заполнил кучу бумаг. Черкни-ка здесь, здесь и вот тут. Разговор мы запишем и обработаем все конфиденциальные данные ― согласен?       Спрашивали для проформы ― если надо, всё равно ведь до них доберутся.       Глупыш Билли всё боялся ― не числился ли Меркель в Штази «неофициальным сотрудником». Куда там, кроха, ― тут ставки покрупнее, на такие нельзя играть шутя.       О шпионаже Меркель знал, пожалуй, лучше, чем о чём-то ещё ― за исключением принципов работы барменов, спасибо легенде. На хвост ему никого не посадят ― повода нет, ― но в оборот могут тихонько взять, если не слушаешься, как строгого батеньку.       Этот ремень так хлестнёт, что рубцов добавится.       Тунтенхаус покрывали граффити, как саван покойника, из каких-то окон языками висельников высунулись флаги ― радужные и полосатые, будто боевой курган ― врагу не подобраться. Сырое сооружение, в котором то ли чёрт знает сколько слёз пролилось ― просто об умерших педиках-спидозниках говорить не принято, ― то ли бог весть сколько стерпевшее дождей. У одного из подъездов крутилась беспокойная молодёжь, перебрасывались фразочками на баерише.       Запрокинув голову, Меркель поглядел на четвёртый этаж ― местами выколотые, как глаза, окна. Повезло крохе, если обосновался в застеклённой комнатушке.       Он вошёл в подъезд ― воняло чем-то горелым, зелёные стены цвели граффити-надписями-обещаниями, как плесенью. Может, Билли тоже расписался ― пожелал Меркелю сгнить в придорожной канаве.       Детка всё выскажет при встрече ― Меркель готовился, вспоминал, поднимаясь по лестнице, ― чем контратаковать.       Кроха пацифист, противник любого огнестрельного оружия ― так и быть, Меркель подобьётся разговорами, как парламентёр из павшего войска.       Есть методы, которые знакомы только оперативникам, ― да испытывать их на горюющем пацане кощунство.       Может, конечно, Билли привык к его отсутствию ― и не вспоминал о нём ни минуты. Ни к чему держать в ладонях горелые воспоминания ― избавился, не от них ли так лихо несло на лестничной клетке?       Добравшись до второго этажа, он огляделся ― в коридоре надрывалась Сандра из чьего-то приёмника, где-то разговаривали ― обсуждали последние новости. Осси жизни не дают, валили бы обратно за Стену, трахнуть-бы-их-всех-в-жопы ― чтоб неповадно было. Стук-лязг-треск ― битое стекло, боже прости меня детка. В глубине коридора зарёванное лицо мальчишки ― размалёванное, и шестнадцати не дашь. На чё вылупился, тоже хошь?       Хотел ― забрать отсюда своего кроху. Не склевали ли ещё?       Обернувшись к лестнице, Меркель столкнулся с кем-то ― громыхнули гриндерсы и кости, это же       нет, не Билли ― тощий горбоносый пацан. Похож на еврея       нацик паршивый       в глазах вызов ― впитанный от здешних стен. А ещё узнавание ― пацан щурился, как подслеповатый, и отшагнул на пару ступенек вверх. Безопаснее ― может быть, да Меркелю всё одно до плеча едва достал.       ― Ох ё, ― выдал он, скрестив руки на груди ― скрипнула кожанка. Велика, драненькая у плеч ― стащенная с какого-то мужика. ― А ты меня не съешь?       ― Не в моём вкусе.       ― Ты Меркель. Дэ? ― Он цокнул языком, не дав ответить, и тут же пояснил, загибая пальцы: ― Сказали, ты каланча, курносый и похож на нацика.       ― Всё совпадает?       ― Да в десятку.       ― А ты, значит…       ― Ричи, ― перебил он, но руку не протянул и ограничился кивком. Под тёмными глазами мешки, чернявые кудри сальноватые, запах перегара ещё стойкий. ― Чё те тут надо?       ― Ищу Билли, очевидно. Сказали, он здесь живёт на последнем этаже.       ― Может, живёт, может ― нет.       Меркель вглядывался в него ― Ричи не вздрогнул, когда в коридоре за спиной что-то грохнуло. Он ― привыкший, Меркель ― закалённый.       ― Веди в его комнату, ― велел он.       ― Пф! А больше ничё не хошь?       ― Там поглядим.       Ричи крепче сцепил руки на груди, куртка вновь скрипнула. Раздумывал ― взгляд бегал, сам часто облизывал рот, как заколотый. В коридоре кто-то зарыдал ― Меркель почему-то был уверен, что громче Билли здесь никто не плакал.       Ричи вздохнул и, развернувшись, потопал наверх, дав знак следовать за ним. Может, решил, что с Меркелем бесполезно спорить ― не побрезговал ведь забраться в такую дыру.       ― Я спешу, ващет, ― бросил он через плечо. Вот и причина для согласия нашлась.       ― Успеешь.       Они пёрлись на четвёртый этаж ― молча, только Ричи что-то пыхтел. Наверно, как Бев, насылал на него проклятия ― в отместку за обиженного кроху.       В сумерки малышня вроде Билли сбегает на улицу ― обжиматься-напиваться-обкалываться. Взаперти, как принца в опочивальне, тоже не удержишь ― его дух свободы берёг, за плечи ласково обнимал ещё со времён, когда Стена сторожила покой своих «заключённых» на «Зоне».       Ричи перешагивал ступеньки через одну ― миновали третий этаж. Ожидание встречи с Билли поскрёбывало где-то в сердце. Что, сладость, думал ― нет? Живое, колотится как заведённое от тоски.       По пути Меркель исподтишка поглядывал в коридоры ― где-то мелькали юношеские лица. Один, едва заметив их с Ричи, накрыл ладонью пятнышки Капоши на плече, как маленький архипелаг на карте. Переглянулись ― глазища впалые и мокрые.       Билли наверно завёрнут в чужое шмотьё, как подкидыш, ― и глаза у него тоже вечно влажные.       Они поднялись на последний этаж и прошли в коридор с тускло горевшей лампочкой ― на стенде то ли расписание каких-то мероприятий, то ли время посещения душевой по этажу. Пахло разлитым пивом и мочой ― тёмный угол влажно блестел. Не кошачья ― спасибо Бев, эту вонь хорошо запомнил.       Головой Меркель едва не задел липкую ленту для мух ― навскидку с месячным уловом.       ― Почему он здесь живёт? ― не выдержал Меркель.       ― А те чё за беда? Слыхал, ты свалил хер знает куда. ― Ричи зазвенел ключами в кармане куртки и остановился у дальней двери. Запах мочи стал острее. Рамы оконца скалились бликами скотча. ― Трахнул пацана и киданул.       ― Это была вынужденная… командировка.       ― Командировка?       ― Ага. Voyage-voyage.       ― Какая ещё командировка может быть у бармена? ― хмыкнул Ричи, вставив ключ в замочную скважину.       Не очень-то кроха распространялся о Меркелевых делах.       ― Международный слёт сомелье. Отпирай давай.       Ричи с сомнением потаращился на него какое-то время ― небось прятал Билли за дверью, как сокровище, на которое никому не дозволено взглянуть, ― и всё-таки открыл. Зашёл первым ― Меркеля не пригласил ни кивком, ни жестом, как дотошного ревизора.       Он и не ждал ― окунулся следом сквозь дверной проём.