блицкриг

я думал, что ошибся, я думал, что сам услышал твои слова… ну, скажи, каково мне? попробуй, представь, что я должен чувствовать.

      Комнатка была небольшой ― то ли так казалось из-за подбоченившегося к двери крупного шкафа, облепленного плакатами с «Модерн Токинг». Ричи пролавировал к окну ― включил лампу на подоконнике, плюнувший рыжим пятном в потолок ― отсыревший, прелесть жизни под крышей. Откуда-то мерное кап-кап-кап по мозгам ― Меркель заприметил полупустое жестяное ведро на полу.       Билли в комнатушке не было.       ― Вас здесь трое? ― спросил он, оглядывая кровати. Две чопорно застелены, как в интернате, на одной ― видно, Ричина ― ком белья.       ― Уже нет. Он на днях откинулся. ― Ричи махнул на ближайшую к Меркелю кровать у шкафа. ― Торчок, вмазался золотой дозой. Узнал, что подцепил.       Он, шмыгнув носом, сунул руки в карманы кожанки ― не похоже, что скорбел. То ли не успел привыкнуть к соседу, то ли каждую неделю отсюда кого-то выносили ― через росписи проклятий в подъезде, немые молитвы тунтенхаусов.       Меркель обошёл ведро, шагнул к Биллиной кровати. Уголок подростка с кипящими гормонами ― от них так горячо, что голову ведёт.       Меркель его с ними готов был удержать ― пусть руки и покрылись бы волдырями.       Он ощупал покрывало ― холодное, конечно, ― и без разрешения примостился на скрипнувшей кровати ― Ричи только рот разинул, но со стуком зубов закрыл. Просыпаясь, кроха видел ровесника-малолетку, зарёванные пятиэтажки в окне, стены и шкаф со скалящимися рожами Андерса и Болена из журналов ― пели ему о любви, обещали ― всё наладится.       Не верил ― иначе не скитался бы хер знает где.       Наклонившись между кроватями, Меркель коснулся батареи ― ледяная, как ноябрьская земля.       ― Мы обогреватель стащили, ― сказал Ричи, указав куда-то на шкаф. Видимо, там ныкали. ― Он мерзлявый.       ― Знаю.       Много чего знал, и что крохе нравилось в его руках ― тоже.       Не променял ли он их на другие.       Глядишь, и так. Ни к чему пороть его обвинениями ― да как ты мог, да как тебе это в головёнку-то взбрело, а? Когда мужик, нахваливающий твою задницу-личико-рот, вдруг куда-то девается, как жертва Штази, ― ищешь того, кто найдёт за что тебя хвалить.       И как.       У подушки валялась скомканная футболка ― Меркель сгрёб её и, поднеся к носу, по-собачьи принюхался ― чистый запах пота и кожи шеи, натёртой мочалкой до красноты.       Крохе нравились поцелуи в это местечко ― будто касался самого естества.       ― Беру след, ― пояснил он, встретившись со смущённым взглядом Ричи.       Меркель вернул футболку на место, сложив её вчетверо ― Билли сделал бы так же. Значит, торопился ― он поизучал взором комнату, опылённую охристым светом. Змеилась пара беленьких носков на полу, у изголовья лужица воды ― может, опрокинул в беготне это чёртово ведро.       ― Давно он здесь? ― спросил Меркель.       ― Да пару недель. Научился стряпать ― так-то дрянь, но сытно.       ― А чего ж дома не живёт?       ― О-о… ― округлил рот Ричи. ― Разосрался с предками, по-моему, насовсем.       ― Но он ведь ходит в школу?       ― Пф, щас-то. Днём крутит свою хрень, задолбал уже порядком.       ― Какую хрень? ― нахмурился Меркель.       ― Эту, ― Ричи указал пальцем на окно.       Меркель повернулся к подоконнику ― двумя разъёмами для кассет на него пялился старенький приёмник. Рядом ― контейнер, который он когда-то оставил крохе. Слушал, значит, ― тосковал или пытался забыться. Билли с той поры небось ненавидит Боуи ― песни растянулись между ними, как пресловутые красные нити из восточных сказок.       Меркель взял контейнер, открыв его, ― кассета внутри обёрнута во вкладыш с Глёденским юнцом. Углы битые, до конца не смыкался ― случалось, видно, и об стену или пол кидать, да пропади ты пропадом, нацик паршивый.       Не избавишься, сладость, ― если собаки нападают на след, то уже не отцепятся.       Крохе не повезло ― связался с пограничной, у них нюх, говорят, острее. До последней нотки выбьет ― мыло у Билли душистое-душистое.       Меркель помнил ― запах этот ярче, когда тянется по горячей коже под мошонкой вниз.       Он спрятал кассету во внутренний карман плаща ― Ричи, насупив брови, возразил:       ― Эй! Это…       ― Больше он тебя не побеспокоит. Или мне поискать владельцев обогревателя?       Ричи бросил взгляд на шкаф ― угадал, шарить по их комнате в случае чего долго не придётся ― и помотал головой. С ним-то на контакт идти проще ― сломленная Западом юность, пригодились наконец мамины нравоучения не возражать здоровым взрослым мужикам.       Неужто и кроха этому поднатаскался?       ― То-то же. Где найти Билли? ― спросил Меркель.       ― А те чё за беда?       ― Беда ― если не найду. Ты вроде бы спешил, Ричи, ― Меркель постучал пальцем по циферблату наручных часов. ― Боюсь, если хочешь поболтать, мы здесь задержимся. Слышал что-то о пытках водой?       Он кивнул на ведро ― вода продолжала постепенно его наполнять. Методы, знакомые каждому оперативнику, Меркель, вообще-то, не применял ― но традиционно теория всегда получает практику.       Маленькому пацифисту такое даже в самом дурном сне не привидится.       Ричи помотал головой, глянув на запястье Меркеля и на ведро, ― может, прикидывал, как хорошо его пригреет чужая лапа при попытке побега и не запнётся ли.       ― Ладно, ― вздохнул он. ― Дела такие: я затыкаю тебе рот и нос полотенцем, а потом плещу водой в глотку, пока не захлебнёшься. Наверно после этого освободится ещё одна кровать и…       ― Он на Нолли, шарахается по барам, в каком ― не знаю, на нём косуха и джинсы дырявые, он… г-греется в клубешниках, дэ.       Ричи опустил взгляд в пол, поджав губы, ― может, думал, откуда Билли откопал этого нацика паршивого. Как тя угораздило-то, детка?       Детке и самому небось неведомо. А Меркелю ― тем более, экая благодать прямо в руки снизошла.       Так и в бога можно уверовать ― создал ведь из пёрышка такого ангела.       Меркель поднялся и коротко хлопнул Ричи по плечу ― бывай, мол, спасибо за сотрудничество. Знал бы с кем ― расплевался бы, развелось ведь поборников свободы.

* * *

      Выйдя из тунтенхауса, он закурил ― в пачке осталась ещё одна сигарета, раскурят с Билли, как лакота ― трубку мира.       Меркель давно должен был отучиться надеяться ― надежду давят первой, когда вербуют в Управление, ― да какие-то уроки всё-таки вспомнились благодаря крохе.       Билли объявил ему войну ― вооружился до зубов, не подобраться. Благо Меркель неплохой тактик ― поприкидывать-покумекать, пойти по следу, прислушиваться ― сыщет и выставит ему ультиматум, а там и до экспансии недалеко.       Докурив, он направился к Нолли, свернув у Моцштрассе, ― в таком шуме трудно выловить стук гриндерсов Билли, впору бы к сырому асфальту ухом припадать. Яркие вывески, пара радужных флагов вместо флюгеров, золото фонарей на вспотевших лицах парней, которых вытошнили двери бара. Воздух здесь пропитан запахом дождя и бензина ― в луже под ногами растаявшая радуга.       Шумные сборища крохе не нравились ― морщился каждый раз в стрит-баре, когда неподалёку парковался шалман расписных малолеток. Начинать стоило с забегаловок с сомнительным контингентом ― ликвидировать основной риск. Таких, как Билли, любят взрослые мужики с запястьями, которые душит ремень часов с предупреждением ― дома те устроят, не явись ты, сука, к ужину.       У Меркеля самого такие ― только давили с тревогой, не сыщет кроху к назначенному часу ― его пригреет кто-нибудь другой.       Он завернул в тесный бар на проспекте, пригнувшись на входе, ― нора кротов, где Дюймовочек типа Билли цапают за что ни попадя.       В ноябре в Берлине ласточек не водится.       Зал кутался в приглушённый клубняк ― танцевать никто не рвался. Некому ― дремал парень за столом у кирпичной стены, за потёртой стойкой повесил голову грузный мужик.       ― Чем могу? ― бросил бармен, когда Меркель подошёл к стойке. Нависал потолок, воздух прошил запах алкоголя ― перед мужиком стояло три пустых стопки.       ― Ищу одного кроху. Может, забредал? Косуха, джинсики дырявые, затылок сбрит, виски как у меня. Росточек ― такой, ― Меркель черканул ладонью под ключицами.       Билли их грыз, когда совсем не терпелось.       Бармен брезгливо покосился на хмыкнувшего мужика ― на Меркеля глянул примерно так же. Сам, видно, не из «этих» ― хотя усы под Мейеринка будто стриг.       ― Ну да, нашёл притон. Чрез дорогу за углом поисчи ― там таких полно.       Меркель со вздохом достал из кармана бумажник и отсчитал несколько дойчмарок ― наугад, да может, сойдёт.       ― Может, получится припомнить? ― спросил он.       Брезгливый взгляд бармена не растворился, но деньги он, взяв, демонстративно пересчитал.       ― Здеся такие каждый вечер шляются. Всех не упомнишь.       Меркель скребанул ещё парочкой купюр по стойке. Мужик заинтересованно приподнял голову, вынув нос из рюмок.       ― Он заикается, ― добавил Меркель, когда бармен взял и эти дойчмарки.       ― Здеся у всех зуб на зуб не попадает, как выжрут или кольнутся.       ― На правой брови шрам, во-от здесь, ― Меркель поводил отогнутым мизинцем у переносицы. ― Может быть, он что-то говорил про паршивых нациков.       У Билли нет привычки на кого-то жаловаться ― особенно на того, кто хорошенько взболтал ему чувства ― пенились, как газировка в закупоренной бутылке.       Впрочем, за две недели привычки могли перемениться ― если нашёлся тот, кто вскрыл пробку и выпил кроху до дна.       Он сыпанул ещё парочкой купюр ― бармен принял и их. Едва открыл рот, мужик справа вдруг подал голос:       ― Крпко з… з-икаеца?       ― Да как ты наверно.       Особенно когда трахают понапористее.       ― Видал я о… однаво в этом… как б-бишь ево? «Убежщ-ще», да. Хрупенький такой. Масенький ешо. ― Мужик пожестикулировал ― то ли на толстых пальцах хотел прикинуть возраст, то ли нарисовать в воздухе комплекцию. ― Выпивкой не угостился и уш-шёл.       Похоже на Билли. Педиков здесь моталось будь здоров, конечно, ― да не так много у Меркеля шансов найти его хотя бы до рассвета. Может, к нему кто-то клеился ― а может, он к кому-то.       Ты не похож на нацика ― уединимся, милый?       ― Разделите гонорар, ― бросил Меркель и направился на выход.       Курить не станет ― вдруг всё-таки задымят с деткой на двоих.       В душном «Убежище», где Меркелю трижды предложили отсосать по пути к бару, кроху не видали. Здесь, мол, таких полно ― выбирай любого. Чё, не стои́т? Ну плутай, ищи кого посговорчивее.       Искал ― не находил, блуждая из баров в клубы, из клубов в бары, будто алхимик ― философский камень. Не пригрели б только Билли у груди ― он тоже всё, чего ни коснётся, обращает в золото.       Меркель его уже распробовал ― черкнул контракт на вечную жизнь. Стало быть, столько и будет бродить за Билли ― нападать на след и мгновенно его терять.       Менялись лица барменов ― бородатые и бритые, ехидные и сочувствующие, местные и иммигранты, сновали мимо потные и поблёскивающие тенями хари педиков и трансов Шёнеберга — а Билли среди них не было. Большие голубые глазёнки здесь ни для кого не примета ― в них не смотрят, когда трахают, а заикается каждый второй ― под наркотой-коктейлями-попперсами.       Кроха будто растворился в неоне вывесок и ламп ― приняли его, как родного.       Выскочив из очередного бара ― седьмой? одиннадцатый? пятнадцатый? ― Меркель повёл носом по стылому воздуху. След Билли ещё вился ― чистый, чуждый Нолли с её вонью слащёных смазок, кульков гондонов и жвачки из ртов ― хошь целоваться угощай.       Знаешь, сколько там побывало, солдат?       Меркель достал пачку сигарет ― да, покрутив в пальцах, впихнул обратно в карман плаща. Нет уж, придержит ― Билли упрекнёт ведь, что не осталось, а такими точно ни разу не дымил.       Может, и хорошо, что поиски ни к чему не привели. Значит, крохи на Нолли нет ― не то Ричи таки его надул, не то наблядствовался как следует и посапывал вон под стражей горлодёров с плакатов ― они нашепчут ему сны о вечной любви.       А как узнает, кто сложил его футболку да спёр кассету, ― сожжёт и одежонку, и приёмничек.       Искать, как Меркель его, не станет ― гордый. У Билли огневое превосходство снизится до нуля ― а капитулировать не согласится.       В плен его захватывать? Он и там подбородок высоко-высоко вздёрнет.       Меркель побрёл к указанному бару в конце улицы ― в «голубике» поспрашивай там каво тока нету, ― сунув руки в карманы. Берлинские ночи в ноябре холодные ― как кроха в дырявых джинсах шатался?       У Меркеля руки горячие ― обогреть бы его как следует, убедиться касанием ― живой-здоровый-дышит, как солдат на поле битвы среди тел, которому несказанно повезло.       Живой-здоровый-дышит обратилось в молитву беззвучным бормотанием ― тут этим никого не удивить, подумают, навеселе, ― а молитва в скороговорку.       Их разучивают, чтобы сладить с заиканием, ― а от беспокойства тоже спасёт?       Может, Билли пострадал ― мёртвый-битый-застывший, ― оттого Нолли и проглотила его след.       а правда что часы останавливаются с наступлением смерти?       Часов кроха не носил ― на них время встало бы после отъезда Меркеля. С битыми сердцами, говорят, долго не живут.       В «Голубике» было ещё жарче ― при входе Меркель глотнул спёртый запах, спустился в подвальное помещение ― дыра похлеще «Убежища». На каменных сбитых стенах кем-то подписанные фото вафлистов, под голубоватым светом зала дрыгались в такт «Эрейже». Отсосать в этот раз никто не предложил ― Меркель в поисках крохи растерял товарный вид.       Они тоже так себе ― проблема безлимитчиков.       Он пролез к бару ― по пути наступил на что-то липкое, к истоптанному паркету приставала подошва. Слева подмигнул подпитый тощий транс с маллетом на голове, когда переглянулись, ― и что-то крикнул сквозь музыку. Не то стоимость, не то предпочитаемые практики.       Меркель перевёл взор на бармена, копающегося среди бутылок, ― лысина знакомая, блестела ещё одним софитом и хватала фиолетовые блики, как гематомы. Парень повернулся ― и Меркель от неожиданности охнул:       ― Хэнк?       Сколько помнил, в такие места его не влекло ― отговаривался, что плохая энергетика. В родном стрит-баре малолетки нарекли за это Шаманом ― Хэнк знал больше плохих мест, чем берлинцы что в ФРГ, что на «Зоне».       Это, судя по недовольной роже, одно из таких.       ― А-а, Гордан, ― протянул он ― заодно и ладонь через стойку. Меркель пожал ― холодная и влажная от контакта с бутылками. Не привыкать. ― Вкалываю, видишь? Работёнка ничего, только шумновато. Ты-то где ныкался?       ― Командировка.       Хэнк наклонился поближе, упёршись ладонями в стойку. Транс нервно закурил ― небось уже нарисовал обоих в койке без его участия.       ― Чё, крепко нынче за яйца держат? ― спросил Хэнк.       ― Не знаю, какое всем дело до моих яиц, но о них уже второй раз за день слышу. Даже мне они не так мешают.       Хэнк что-то промычал ― Меркель не услышал из-за басов.       ― Ладно, прополощем горло за встречу, штоли.       ― Это дело хорошее.       Грохотала музыка, кто-то заулюлюкал позади. Меркель, стянув митенки и впихнув их в карман, не обернулся, но краем глаза заметил, что транса по соседству уже не было ― выселил то ли шум, то ли Меркелева отрешённость.       Только сейчас дошло ― после мармелада ничего не кинул на язык. Пить на голодный желудок так себе идея ― но помянуть попытки свидеться с крохой следовало.       Хэнк разлил по стаканам виски ― с такой капелюшки даже неумёха Билли не захмелел бы.       Кроха прокрадывался в каждую мысль ― будто вербовал их, пусть контратакуют хозяина. У Меркеля таких талантов не было ― авось детка вовсе выкинул его из головы.       Они с Хэнком выпили за встречу ― вискарь горьковатый, ну или Меркель привык к бодяге стрит-бара, от которой носа не воротил ни один клиент.       ― А что с нашей богадельней? ― спросил он, опёршись на стойку и балансируя на ней грань стакана.       ― Жива, пристроил туда одного парнишку. Шустрый, быстро соображает. Только клиентура поредела ― говорят, обслуга не та, ― ухмыльнулся Хэнк.       ― Я что-то вроде маскота.       Пульсировали виски ― обвинять можно перелёт-дорогу-шум, да почему-то казалось, что это образ крохи пытался вырваться из его башки. Билли, осматривающий мозоль на ноге, размякшую в кипятке душа. Билли в задравшейся футболке ― горячее Белоснежки на глупом принте. Билли, приглашающий на трапезу меж его раздвинутых ног.       Память берегла запах его мятой футболки из сквота ― нюх искал его источник.       Билли здесь нет ― сразу бы учуял.       ― Чего тебя привело сюда, Гордан? ― спросил Хэнк, наблюдая, как Меркель танцевал в паре со стаканом ― под «Died in Your Arms» от «Каттинг Крю» его единственный партнёр.       ― Так. Кое-кого ищу. Голубые глазища, шрам у брови, бритый затылок и виски как у меня.       ― Бог ты мой, ― усмехнулся Хэнк. ― Может, ещё особенности прикуса знаешь? Родинки?       ― Под пупком две маленьких, ― кивнул Меркель. ― Так что, не видел моего кроху?       ― Ты, Гордан, яйца-то прибери ― и права на него тоже.       Хэнк посерьёзнел, вынув стакан из Меркелевой руки. Это верно ― по затылку как кипятком шибануло, не хватало ещё за битую посудинку доплачивать.       ― Ну, ― подстегнул его Меркель. ― Начал ― болтай. Язык развязать?       Хэнк стушевался, покосившись на новых клиентов ― молодая парочка с довольными рожами в красном свете. Уйти ему Меркель не дал ― не будь нациком паршивым, не цепанул бы накрепко за воротник толстовки.       ― Вываливай. ― Он встряхнул Хэнка покрепче ― в висках начало пожигать. Это кроха протестовал ― чё, сыскать решил?       ― Да чего вываливать? Он тут, э-э… как бы сказать…       ― Что?       ― Помягче…       ― Пожёстче. Как есть.       Отрезвит наверно.       ― Ну… Да давалка он, ― сдался Хэнк, попробовав стряхнуть Меркелеву руку. Когда отцепляешь псину, она вгрызается крепче. ― Streber. Дошло? Не знаю, сколько берёт. Бухтел про какие-то двадцать марок. Бегает из бара в бар. Минут за десять до твоего прихода метнулся в «Джунгли». Если поторопишься…       Ремешок часов крепче жал Меркелево запястье. На пути из душного бара он даже проверил ― не остановились ли.       Шли своим чередом.