блицкриг

я знаю, что всё ещё слишком трудно сказать то, что так нужно сейчас. но я абсолютно уверен, что ты подскажешь, что я должен чувствовать сегодня с тобой.

      Билли из тех мальчишек, которых легко занесёт на кривую дорожку, стоит подуть особенно холодному ветру.       Хэнка Меркель не дослушал ― а стоило бы. Дошло, когда топал в «Джунгли» ― мял подошвами гриндерсов замёрзший асфальт так, что в пятки отдавало вибрацией.       Кроха решил поискать тепла на стороне ― не кумекал, глупыш, что фальшивое, как от батареи вместо солнца. Пытался забыться, может быть, ― чем больше мужиков, непохожих на нациков паршивых, тем лучше.       Кто-то видел две его родинки под пупком ― сравнивали небось с созвездиями, насмотревшись дерьмового кино. Кто-то слушал, как он поскуливал ― чуток если за соски потянуть. Кто-то ощупывал его изнутри ― пальцами-языком-членом.       Меркеля выдрессировали выдержке ― а садануть кулак о стену какой-то пивнушки, мимо которой он шёл, хотелось. Легче не станет ― но боль сконцентрируется в костяшках. Проще нести её в руке, чем где-то у самого сердца.       А может, стоило повернуть назад ― ни к чему эта встреча. Что, liebling, на жизнь задом зарабатываешь? Раздавай им «Ритекс» хотя бы, а то… ― и всё в том духе. Кроха ощерится, как разгневанный воин, орущий бардит, да пошлёт куда подальше, вот и весь разговор.       Это не Билли из башки пытался вырваться ― это вина охаяла затылок так, что Меркель смежил веки. Кроха ведь не птичка в клетке ― не удержишь, как красиво она ни пой да ни пуши пёрышки.       Перед дальней дорогой птиц выпускают ― на счастье. Глупая примета, не к добру оказалась.       С собой его тоже не возьмёшь ― расчирикался бы. Билли в эти дерьмовые политические игрушки втягивать не стоило ― не дорос, детка, постой-ка в стороне, ладно?       Заигравшись, Меркель и не заметил, как быстро вырос его кроха.       Да видно, этим не гордился ― ни Бев не обмолвилась, ни Ричи. Постеснялись, застремались Меркелевой реакции? Ну положим ― только чем дольше дразнишь псину, тем больше злобы в ней копится.       До «Джунглей» он добрался быстро ― будто нюх вывел. Глаза слепило неоном, как аварийными огнями, последняя буква вывески искрилась ― вот-вот перегорит. Кроха прятался в зарослях, эту местность изучил лучше Меркеля ― знал, где можно от него укрыться.       Ненадолго ― он разведает территорию и устроит засаду.       Меркель подошёл к дверям, распахнул ― ни вышибалы, ни хоть кого-то на него похожего. Он переступил чью-то блевотину ― длинный коридор, замаранный граффити, вёл в зал, слепил розовым светом, под таким только траву растить. Авось в «Джунглях» чего только ни сорвёшь ― что угодно сойдёт для косячка.       Он двинулся по коридору ― пахло палёной лампой над приоткрытой дверью, ведущей в туалет, ― на ней наклейка с двумя перевёрнутыми треугольниками, какой-то урод раскрасил их розовым маркером.       На всякий случай Меркель заглянул в крохотную комнату ― изумрудный холодный свет здесь единственный посетитель.       Он высунул голову, прикрыв дверь. Глядишь, окажется так, что Билли прямо сейчас занят клиентом. Или клиент ― им. Помедленнее, дорогой, ― у меня ещё полночи впереди       да давалка он       давно же у тебя дырки приличной не было.       Даже если саднишь костяшку, из груди боль никуда не девается. Надо запомнить ― надеяться, что Билли ещё не причинил себе вреда серьёзнее.       У него-то боль куда масштабнее ― в таком теле       масенький ешо       не приживётся.       Из Управления Меркеля уже выкинули бы. Парочка профилактических бесед, точь-в-точь как со школьным психологом, стоит чуть наворотить херни, ― и пронизывающие взгляды исподлобья ― будешь хорошим пёсиком?       И послушная-то псина может тяпнуть хозяйскую руку.       В душном зале вились потные тела, как змеи в яме, в танце под «Альфавиль», притирались-прижимались руками и плечами ― следили на его плаще, пока Меркель брёл к алеющему лампами бару. Под потолками стяги радужных флагов, запах прелых тел впихнулся в ноздри, выбивал чистый-чистый ― Биллин.       Вдруг он свой уже растерял.       Меркель прижал ладонь к карману плаща ― вдруг вытащат кассету, приняв на ощупь за бумажник. Какой-то юнец потянул его за локоть ― захохотал, ох-хо обознался! По ушам резала музыка, глаза кромсало освещение ― пора бы привыкнуть, да Меркель щурился.       Билли использовал против него целый арсенал ― грязь-вонь-свет, думал, не подберётся.       Осечка ― плохо он знал все боевые возможности Меркеля.       Он повёл головой за обознавшимся парнем ― ближе к стене жались те, кого дрыгаться не тянуло, торчки или педики, которые выбирали партнёра поактивнее ― чёртова ярмарка любви на полчаса.       Кроха здесь самый ценный лот ― сколько, интересно, за него вываливали.       Меркель вытолкнулся к бару, осмотревшись, ― кто-то растворял в бутылках и стопках свою тоску. Последовать, что ли, их примеру ― накидаться так, что образ Билли в голове брезгливо сморщится и растает, как утренние сумерки с восходом солнца.       Просто слишком ― капитулировать Меркель не готов, крепче цеплялся за образ крохи ― не пущу, не сбежишь, не избавлюсь.       Он подождал бармена, упёршись ладонями в стойку, ― тот, подвалив вразвалку, устало глянул в ответ ― ну а тебе-то, мол, чего?       ― Не знаешь, как найти одного кроху? ― Меркель вынул из кармана джинсов дойчмарки ― выложил на стойку последние, громыхнул парой пфеннигов. ― Малолетка, драные джинсы. Затылок бритый, как у мелкого уголовника. Заикается, но бойкий. Как чё брякнет ― держись за яйца, запросто оторвёт.       ― Помешанный, ага.       ― Я?       ― Заика этот. ― Бармен сгрёб деньги со стойки, как граблями, и метнул от одного уголка рта к другому зубочистку. ― На нациках, да.       ― Паршивых?       ― Ну мне почём знать каких? Вроде, ага.       Он рассеянно почесал небритую щёку, пряча дойчмарки и мелочь в карман спортивок.       ― Здесь он?       ― В конец зала шмыгнул. Не один, да.       Стёсанные костяшки пульсировали, в голове ― сильнее, как от взрывной волны, это не музыка долбилась в уши, это в башке что-то бабахнуло.       Меркель развернулся, сквозь толпу зашагал в конец зала ― видел, как всё это море плескалось о розовеющую стену, пересекал волну за волной ― люди хотели вынести его на берег, двигаясь под музыку.       Захлебнётся ― а доплывёт до противоположного.       Образ крохи в голове совсем блядский ― пот тёк по напряжённой спине, задерживался в ямочках на пояснице ― как в маленьких лужицах.       Когда хватает жажда, оттуда влага кажется водой из самого чистого родника.       То, что меж его раздвинутых ягодиц, воображать не хотелось. Меркель клялся себе ― и ему, ― ткнётся головкой в его кишке туда, докуда ни одна мразь не доставала, очищающий ритуал, как Дугжууба.       До смерти его запытает в кровати ― выведает, сколько у него было.       О таких методах Отдел СССР и Восточного блока не знал ― пусть берёт на вооружение.       Меркель протолкнулся к стене, замерев, ― прямо перед ним кто-то пытался привести в чувство заколотого, встряхивая за плечи. Он осмотрелся в рябом свете под зажигательный припев Саманты Фокс ― подначивала коснуться тела.       Биллиного ― запросто, не побрезгует. Это не будет иметь значения, когда Меркель вылижет его дочиста, как замаранного щенка, и оставит новые ― свои ― метки.       К стене жались какие-то малолетки, мужик средних лет кого-то выглядывал в толпе ― партнёра на ночь или постоянного, натанцевалась, золушка? Часики уже пробили полночь.       А потом в голову долбануло, как огнестрельным.       Кроху прижимали к стене ближе к углу ― ненавязчиво, ну-у чего ты, мол, ломаешься? Наклонялись к шее и крыли её слюной, пока детка запрокидывал к потолку безучастное лицо. Привык, что ли, за две недели ― работа ж бывает разной.       Как шёл к закутку под граффити с лозунгом, Меркель не помнил. Может быть, кого-то отпихнул с пути стоптал ноги эй поаккуратнее бля! внутри что-то жгло жгло жгло ― будто грудь прошивал снаряд за снарядом, и никакая экипировка его бы не спасла.       Эти пробьют и бронежилет, и любое убежище до статуса хиленького сарая низведут.       Меркелю негде прятаться, Меркель не пытался оборониться ― у крохи боевые возможности выше.       ― Hallo, mein kleiner, ― бросил он, приблизившись.       Мужика оттащил ― несло перегаром, мокрый рот брызнул слюной. К шее Билли лип особенно яркий розовый свет, будто гибискус расцвёл. Ахнул, глупенький, схватился так забавно ладошками за подбородок ― дошло наконец, с кем связался-то?       ― Ты ещё кто, а? ― всполошился мужик, щурясь. ― Сссутенёр, а? Несговорчивая у тя сссука, построже с ней, чтоб жжжопу не жала…       Это не свет такой яркий от софитов ― это в глазах всполох, хлобысь ― и костяшки заныли сильнее. Кто бы знал, что у мудака челюсть твёрже бетонной стены.       Грохот, откуда-то визг ― разобрал чей, ну что, liebling, неужто на помощь кинешься?       Мужик поднялся и без него ― опираясь на стену, бурчал витиеватые проклятия. Канаке ― Меркель только сейчас разглядел, когда всполохи перед глазами унялись. Звание нацика паршивого теперь за ним насовсем закрепится.       Мужик поспешил скрыться в толпе танцующих. Пол влажно блестел то ли от крови, то ли от чьей-то блевотины, то ли от алкоголя.       Меркель погорячился, прилетев в плаще, ― до чего же в Берлине, оказывается, жарко.       Он обернулся ― кроха втиснулся спиной в стену, граффити над ним белело ореолом. Билли на земле вырвали с мясом крылья ― сколько бы птиц Меркель ощипал, чтоб соорудить для него новёхонькие, лучше прежних. Он немного похудел ― или дуэт света и полумрака разыгрывал в Меркеле беспокойство.       ― Билли.       Кроха не поднял глаз, утерев щёку тыльной стороной запястья. Куртка велика ― рукава налезали на ладони. Не зря Меркель встревожился.       Он шагнул к Билли ― тихонько-тихонько, будто заново приручал одичавшего зверёныша. Позволил ― уже хорошо, да щёку вытер вновь.       Плакал наверно. На шее всё ещё блестело мокрое пятно. Платка Меркель не носил ― а стоило бы, джентльменская привычка. Арафатка тоже сойдёт ― Меркель, стянув её с шеи, уверенно промокнул пятно ― кожу своим запахом пропитывал, первая метка.       ― Во-от так, ― негромко сказал он. Билли подпустил ближе ― запах волос, наклонившись, можно почуять. ― Ты же…       ― Отвали. ― Или нельзя? ― Отвали!       Билли всплеснул руками, будь посноровистее ― порвал бы шарф. Скомкав арафатку, Меркель впихнул её в карман плаща, будто грязную салфетку после трапезы.       ― Что ты тут делаешь, Билли?       Без того, конечно, ясно.       Кроха не поднимал голову ― нос к носу свёл гриндерсы, таращась на то, как свет словно дважды вязал на них шнурки.       ― Тебе здесь не место. Нам здесь не место.       ― «Нам»? ― отрывисто повторил Билли, наконец вскинув голову. В полумраке его глаза горели ярче софитов, подпитавшись влагой, как неоном. ― В-вали отсюда. Ненавижу тя. Тя и в-всё, чё с тобой связано. У-уяснил?       ― Мы уйдём отсюда вместе и поговорим, хочешь ты или нет. Мне насрать, сколько у тебя там… клиентов.       ― Кого? ― Кроха поднял голову, устало обхватив ладонями лицо ― будто родитель, замучавшийся объяснять что-то упрямому малышу. ― Это… Думаешь, я с ними т-трахаюсь?       Меркель нахмурился, присмотревшись, ― под правым глазом у него что-то темнело. Опять полумрак спрятался, сгустившись, от света?       ― Тогда что это было?       Билли вздохнул, посмотрел в ответ пристально-пристально, будто только сейчас осознал Меркелево присутствие. Под косухой белела футболка ― натрахавшись вволю, Белоснежка сбежала вместе с гномами. На коленках зияли две белых дыры, как недовольный прищур.       Кроха не отвечал ― будто прислушивался к музыке. Он отрешённо понаблюдал за ёрзающими позади Меркеля телами, будто меценат, устроивший им дискотеку, ― пущай дрыгаются.       Спрашивал взглядом ― а ты чего не идёшь в пляс?       И вроде как надо ― отыскал ведь своего кроху, жив-здоров ― с виду уж точно, ― а не танцевалось. Только сердце колотилось в ритм быстрого припева ― чувствительное, оказалось       ненавижу тя       да стойкое ― и этот рубец снесёт.       ― У-уходи, Меркель, ― сказал Билли, прижавшись затылком к стене. Граффити-ореол над головой осветил софит. ― Ты чё п-припёрся? Поразвлечься и с-свалить на хер?       Это у него из Ричиного лексикона ― понабрался, хороша подружка.       ― Нам нужно поговорить об очень многом. Но не здесь.       ― С чего ты в-взял, что я куда-то с тобой по-опрусь? ― Билли скрестил руки на груди и склонил голову к плечу ― а вот это жест знакомый.       Меркель восстанавливал его образ частями, как реставратор ― древнюю роспись. Увлекательно, но выматывает ― что-то в его детке переменилось, как оттенок краски со временем.       Слова били хлёстко теперь, как кнут.       ― Это единственное, о чём я тебя попрошу.       Билли отвёл глаза, взглядом будто ища поддержки у педиков, которые прислонялись к стене, лишь бы отдышаться. Личико чуть заострилось ― как у гордого принца, стоит нацепить корону.       Кроху здесь усадили на трон блядства ― говорил же ему, не суй ты нос в Шёнеберг.       Без Меркеля уж точно.       ― Ладно, ― бросил он. ― Тока о-оставь меня после этого в п-покое.       ― Жалеешь, что я приехал?       ― А-ага. Всем сердцем.       Меркель протянул ему ладонь ― руку в неё Билли не вложил. Отпихнул и прошёл мимо, будто испугался собаки ― а ну как отгрызёт? С Меркелем ему ничего не грозило ― кусачий, конечно, да не из злобы.       И всё равно она пульсировала где-то внутри ― провоцировала оглодать кроху до последней косточки.       В толпе он всё-таки отыскал руку Меркеля, шедшего следом, и вцепился в неё. У Билли ледяная ладонь, немного потная ― от волнения-страха-холода, что ли. Меркель сжал её крепче, протиснувшись вперёд, и поволок кроху к выходу ― он плыл, как за ледоколом. Оберегал его ― чтоб не ужалился о шипы на чужих куртках, как о торосы.       Может быть, Билли кумекал ― не простить ли, как псину, которая воротилась домой, однажды порвав цепь?       Билли в следующий раз крепче её закуёт, лакомствами осыплет ― если обида у него поутихнет.       Право имел, а вот Меркель ― нет. Сам не уследил, сам подтолкнул ― шарахаться по Нолли и искать ласки в руках каких-то мудаков. Лучше б и не думал об этом ― такие образы в башку крались, хоть костяшки до крови грызи, ― и как на ухо шептали       ну ты и воображуля       и как он сипло отвечал       х-хха-н-не могу-у       и как       доводили ли его до слёз от кайфа?       Они выбрались из толпы танцующих в начало зала, залитого алым светом ― будто здесь была кровавая перестрелка. Одной жертвы вполне хватило ― Меркель остро чуял в груди патроны, Билли метил прямо в сердце.       Не добивал ― мучайся.       Меркель повёл его через холл в розовый коридор к знакомым граффити ― рук они до сих пор не расцепили. У туалета кроха притормозил, попробовав высвободиться, ― и Меркель повернулся к нему.       ― Мне рот надо о-ополоснуть.       После чего ж?       Может быть, дело ограничивалось только отсосами ― Билли, чтоб его, талантливый, приучился тискать головку хлебающим слюну горлом.       Они зашли, и Меркель, прикрыв дверь, на всякий случай щёлкнул щеколдой ― отсёк крохе все пути к отступлению. Мигала перегорающая лампочка, из открытой кабинки напротив заляпанного зеркала несло мочой. Детка прошлёпал к тумбе с вшитой в неё битой раковиной ― на тёмном кафеле оставил мокрые ребристые следы.       ― Ты отсасываешь им? ― спросил Меркель, когда Билли, включив кран, наклонился к вялой струе ― рукой черпал, как нимфа из ручья.       Пульсировали костяшки ― о кафель их бить Меркель ещё не пробовал.       ― Нет. ― Билли выпрямился, прополоскав рот, и завернул вентиль. ― Ц-целуют. Неприятно.       ― Чего ещё делают?       ― Да ничё. Н-ничё, блядь, не делают. ― Кроха крутанулся к нему ― под правым глазом рассасывался хороший такой фингал. ― Беру п-предоплату ― тип чтоб не на-надули. И даю дёру. Ясно?       Билли однажды его доведёт ― лучше уж усыпил бы, как псину, ни к чему мучиться.       Меркель живучий ― даже Управление диву давалось, ― просто так себя колоть не дастся. Пусть кроха дальше шьёт его, как стежками, выстрелами в грудь.       Не соображал, глупыш, ― пострадать мог, в канаве с рваной задницей запросто оказаться. Этот патрон шмальнул куда больнее предыдущих.       ― Ты как ещё жив с такими аферами?       ― Бегаю быстро.       ― А это что? ― Меркель кивнул на синяк.       ― С-споткнулся.       Меркель шагнул к нему ― кафель сыро треснул под подошвами. Билли бежать некуда, огляделся на всякий случай ― и отогнать-то псину нечем, и не припугнёшь. На Меркеля даже его угрозы не подействуют ― пустые.       ― Не п-подходи. Не трогай меня! ― крикнул он, врезавшись задом в стену.       ― Дай взгляну. ― Меркель, приблизившись, обхватил ладонями его упрямое лицо ― синяк наливался жёлтым, как осенний берлинский закат. Детка наконец унялся ― да брови свёл с угрозой, поползут куда лапы ― зашипит, как на собаку, фу нельзя. ― Вызрел уже, неделю назад поставили. Поэтому к Бев не забредал?       ― Не т-твоё собачье дело.       Билли мотнул головой ― пришлось отпустить. Ненадолго, Меркель уступит ему для виду ― тактика такая, чтоб потом реализовать блицкриг.       ― Слушай, сладость, ― начал он. ― Ты вправе злиться и шипеть. Не так чтобы у меня был выбор. Ты ж знаешь, что я не бармен?       ― А-ага, ― привычно протянул кроха, сунув руки в карманы.       ― Я должен был много чего тебе сказать в тот день, когда уехал. Знаешь для чего? ― спросил Меркель, но ответ ждать не стал: ― Помочь… агенту, у которой был связным, довести миссию до ума. В нашем деле счёт иногда идёт на секунды. А в Париже…       ― В П-париже? Не бреши, Меркель. Удобно ре-ешил слиться.       Главное, продолжать себя убеждать ― детка имел полное право скалиться-насмехаться-издеваться. Может быть, таков путь к его прощению, ежели снесёшь и все перипетии преодолеешь ― заслужишь награду, как на полосе препятствий.       Меркель их пока обходил умело ― достав из кармана плаща пачку сигарет, он с хлопком водрузил её на отсыревшую тумбу из ДСП.       ― Чё это? ― Билли вытянул шею, хмурясь.       ― «Мариньи». Французское курево.       Кроха кинул на Меркеля скептический взгляд ― удумал вздуть, мол? херушки ― и взял пачку, повертев её в руках, как новичок аудио-скремблер. Хотел, видно, придраться ― знаю я ваши по-одделки цэрэушные а-ага, ― да прикрыл рот, покусав изнутри щёку.       Одно доказательство сойдёт ― Билли принюхался к пачке, как дотошный судья на военном трибунале. Вынесет обвинение ― лишь бы не смертный приговор ― или оправдание.       ― Д-допустим, ― сказал он, вернув пачку. Меркель убрал её в карман ― глядишь, не зря последнюю сигарету сберёг. ― И?       ― В Париже я закончил миссию и вернулся в Управление.       ― А чё не в Б-берлин?       ― Бухгалтерия, кроха. А к тому же куча записанных бесед, которые пролежат ещё тридцать лет в архивах.       Умрёшь от рака лёгких с такой нервотрёпкой к тому моменту ― а на записи голос даже не прокуренный.       ― Отчёты, тесты, детекторы лжи, интервью. Всё это непросто, Билли. ― Меркель цокнул языком, встретив его взгляд ― вроде бы на пару градусов потеплевший. ― Были разговоры о повышении с условием, что в Берлин я больше не вернусь.       Нет, показалось ― опять холодом обдало.       ― Удачной карьеры, ― швырнул кроха, глубже впихивая руки в карманы. ― Рад за т-тя.       ― Разделяю это. Вернулся же.       Билли нахмурился ― не понял будто. В зале грохала музыка ― до закрытого туалета доносилась приглушённо, будто сквозь вату. Капала вода из крана.       ― Ты… о-отказался от повышения? ― сообразил кроха. Но спросил боязливо ― чтоб, в случае чего, не пришлось разочаровываться.       ― Слушай, сладость, предложи они мне кресло Уэбстера ― всё равно бы вернулся.       ― Ко мне?       ― К тебе.       Билли облизнул губы, опустив глаза, ― как мальчишка, сдерживающийся, чтоб не зареветь, пацаны ведь засмеют. Получилось вроде ― только в глазах влага застыла, как в лужицах. После затяжной бури всегда выглядывает солнце ― осушит да приласкает.       Меркелю тоже хотелось ― но сдерживался, сжимая пальцы в кулак в кармане, будто готовый в случае чего отбить кроху у кого угодно.       Получится ― зубы у него тоже по-собачьи крепкие.       ― Знаешь, в-впервые ради меня жертвуют к-карьерой в ЦРУ, ― сказал Билли.       Не только слёзы сдерживал ― и улыбку заодно. Хреново, конечно, ― ради крохи усилий никто прикладывать не хотел, ещё бы тут не броситься в чужие руки ― пусть и выскальзывая почти сразу.       Меркель сам детку им чуть было не вручил, будто отбившегося от рук мальца в интернат ― нате вот, заел.       ― Впервые на моей памяти это ценят. Смотри-ка, мы прямо созданы друг для друга, кроха.       Билли всё-таки улыбнулся ― ямочки, стоило немного похудеть, у него стали глубже.       ― А как же т-терь? Тя будут и-искать? Заберут? Б-бушь кем-то ещё или?..       ― Побуду связным, ― пожал плечами Меркель.       ― Б-больше никаких секретов?       ― Мир на них и строится, Билли. Но тебе доверюсь весь.       Равноценный обмен ― кроха всего себя готов был ему отдать, разорялся-раздаривал-вверял ― торговаться даже не пытался.       Он коротко кивнул, словно обмусоливал эту мысль ― или представлял, сколько ж всего можно натворить с доверившимся ему Меркелем. Это только с виду Билли новобранец ― уверенности у него больше, чем у часовых, сторожащих пленных.       Огонь на поле боя поутих ― да всё равно кроха ещё посылал в него громыхающие снаряды.       ― А как ты меня на-ашёл? ― спросил он.       ― Целая сага. Как Меркель за своим сокровищем тридевять земель обошёл. ― Он вынул из кармана кассету, взятую из комнаты Билли, и протянул ему. ― Поспрашивал у Бев, у Ричи. Негоже в такой ледяной комнатушке ночевать.       Кроха пугливо взял кассету и сжал. На Меркеля смотреть будто побаивался ― кумекал, сколько секретов из комнаты тунтенхауса он разнюхал.       Запах Биллиной футболки до сих пор стоял в носу. Интересно, от этой ― такой же?       Может быть, ярче ― натаскался за вечер в душных барах.       ― Д-двадцать марок, ― сказал он, тряхнув кассетой у лица. ― Неужели я б-больше и не стою?       ― Целого мира, — ответил Меркель. — Боуи написал во-от сколько песен и спел во всех уголках света. А я собрал их для тебя, Билли.       — Ро-омантично.       — А ты думал? Я на Гейне и Гофмане рос.       Кроха замолчал ― кассету не вернул, запрятав за пазуху кожанки. Может быть, Меркель ещё мог рассчитывать на помилование или оправдательный приговор ― черты лица даже в осколках мигающего света у Билли смягчились.       Всё равно тощенький ― косточки языком можно прощупать. Пальцам будет мало ― Меркель разочаруется.       Он приблизился вплотную ― чмокнулись носы их гриндерсов, намекали на примирение. Билли не возражал ― выдохнул, когда Меркель, наклонившись, упёрся в его висок лбом. Кроха пах чужим одеколоном и осевшим потом дрыгающихся в зале тел ― вытравить из него, вколоть бы антидот.       ― До чего ж ты меня напугал, сладость, ― негромко сказал Меркель. Поставил точку поцелуем в висок ― Билли не отдёрнулся. ― Весь Берлин оббегал, всю Нолли.       ― В-всю-всю?       ― От первого до последнего бара. А если б чего случилось? А если б тебя…       Меркель не стал договаривать ― ну его, уже в голову непрошеные образы полезли, пусть даже ладонями он чувствовал тепло Биллиного лица ― живой-здоровый-дышит.       Свет мигнул ярче, почти обелив сходящий фингал. Выдох за выдохом ртами ― так и нашли губы друг друга, Билли послушно впустил ― давал захватывать территорию.       Капитулировал всё-таки ― сложил оружие.       Соскучился ведь ― вон как губы сминал-пощипывал своими, прихватывал заодно язык, грозил ― и его с голодухи проглотит, если пропихнуть глубже. Слюна сладковатая, с металлическим привкусом воды из-под крана ― как кровь.       Разодрать бы его, как одичавшая собака, и ею напиться.       ― Открой рот пошире, mein kleiner. ― Меркель надавил большим пальцем на его подбородок. ― Всего-всего оближу, ни от кого следа не останется.       Билли послушный ― компенсировал этим своё шипение минуты назад, разинул рот ― краснота захватывала щёки, омыв синяк. Вздрогнул всем тельцем ― когда чужой язык черканул по кончику его прижался пластом к нёбу коснулся гладкой мякоти за ним ― будто в кишки окунал.       И до них доберётся.       Меркель обещания сдерживал ― и вернулся, и помогал ему забыть вкусы чужих ртов ― пусть вспоминает другой. Мало этого ― шея у него голая, собачья мишень, не грызть пока ― посасывать-приласкивать, помогая запрокинуть голову. Кроха замычал ― позвать пытался или возразить, ладошку положил поверх костяшек Меркелевых пальцев ― ушибы лечил прохладой.       Где-то внутри ― помогал затянуться ранам, в которых ссохли остатки гноя.       Руки тоже не удержать ― сползли на худенькую задницу, другие удивлялись бы ― чё ты в нём нашёл?       Меркель и сам объяснить не мог, он ― в Билли, Билли ― в нём. Тоже пример равноценного обмена, как у лакота.       Билли будто владел отравленными стрелами, пропитанными какой-то возбуждающей дрянью, ― ногти готовы пробурить кожу под затылком, поскрёбывали, как собаке ― холку.       До первого укуса ― ногти втиснулись в шею, кроха ― всем телом в Меркелево, теперь-то не отпустишь?       Теперь-то крепче стиснет ― пожалеет ещё, что напрашивался.       ― Трогал себя за две недели хоть разок? ― спросил Меркель, подняв голову ― посмотреть ему в глаза, сколько б свет ни прогонял из них туман ― заволокло.       Билли помотал головой ― честно, будто пойманный на воровстве.       Спёр Меркелево спокойствие и не краснел.       ― Верю. Сладкий такой. Насыщенный. Просишься ко мне. Дай, распробую.       Он чмокнул кроху в приоткрытый размокший, как бумага, рот ― Билли потянулся было навстречу, да Меркель не дался ― будет с него пока, есть и другие сладкие места на его теле.       Ну что ж ты, детка, ― даже не рыпнешься для приличия?       Не возражал, когда Меркель дёрнул его к себе за пояс джинсов ― расстёгивал напористо, ремень хлестнул по больным костяшкам ― ничего, отпустит. Разрывал, как землю, чтоб добраться до сокровища, ― и присел на корточки, приспустив его тугие джинсы вместе с боксерами, только полы плаща по сырому кафелю чиркнули.       Меркель глянул вверх ― не возражаешь, мол? Куда там ― Билли поглаживал кончиками пальцев его плечи, шурша плащом, ― подначивал?       Да вот, бери ― сдвинув крайнюю плоть, Меркель короновал ртом головку ― солоноватая или горьковатая, не понять ― привкус мочи или смазки из уретры. Всё-всё выгребет ― ткнулся в неё кончиком языка, прежде чем съехать по гладкости ниже ― к упругой уздечке.       ― М-мер…       Хорошо ему ― заиканием можно прикрыть любое волнение.       Брал глубже ― дорвался будто наконец, пока не ткнулся носом в бритый лобок ― от Билли тягуче пахло мылом и потом. Набегался-наносился-намаялся ― таял и тёк теперь прямо Меркелю в рот.       Он сипло выдохнул где-то сверху, руку дёрнув вверх ― зажать себе рот, оказалось. Ладно тебе, liebling, ― сколько этими стенами уже впитано-переслушано, не первые и не последние.       Член у него небольшой ― головка едва касалась глотки, а всё равно хлюпала загустевшая слюна в уголках рта с каждым наклоном башки ― туда да обратно. Главное, не выпускать его бёдер ― поглаживать так мягко-мягко большими пальцами.       Билли везде калёный ― можно обжечься. Под тугой мошонкой, куда добрался язык ― просто чёртова экскурсия, ― особенно.       ― Щ-щекот… я-а-хха… ― Замолк, когда стали напористо-широко вылизывать ― знал, что псину перед вязкой лучше не отпихивать, цепанёт.       Язык натолкнулся на что-то гладкое-круглое-маленькое ― знакомое по ощущению. Кроха без него времени зря не терял.       ― Мечта металлоискателя. ― Меркель, отстранившись, глянул на него ― зажмуренные глаза, как у малыша, ещё не отошедшего от ночного кошмара. Можно размыкать веки ― все ужасы позади. ― Не терпится посмотреть, сладость.       Билли будто маркер пирсингом ставил ― поверх самой чувствительной точки внутри своего тела, сюда-здесь-сильнее. Упрашивать не надо ― Меркель понадавливал языком вкруговую, изнутри бы ― длинный, запросто тронет.       Кроха не вынесет ― от пальцев-то заносило вбок, как телёнка, лишь бы не вдавливал.       Мокрый член у него остыл ― Меркель грел всем ртом, забирая до основания ― ни дюйма чтоб на растерзание прохладе не отдавать, орошал тягучей слюной ― отдавала запахом вискаря и кислоты, не сжечь бы его ненароком ― чувствительный же.       У крохи венами ещё не забугрился ― недотрога, дёргался пугливо, когда рот шумно собрал слюну под уздечкой. Непрофессионально ― надо бы рукой себе помогать, да Билли поощрял жгучими выдохами и копался пальцами в волосах ― придерживал, как собаку за ошейник.       Псины от этого только бесятся.       В белом паху зрели отметины ― засосы-укусы, кожа здесь солёная-солёная, язык сушила, как вяленое мясо ― налакается кроху вдоволь. Он не сдерживался ― запищал вдруг, кричи-кричи, сладость, ― услада для одичавшей зверюги.       ― Чего бы я с тобой натворил на койке, mein kleiner, — забормотал Меркель, уткнувшись в его пах. — Места бы сухого не оставил, забрался бы в тебя языком, распробовал. Ты до утра бы ноги не свёл. Сладкий такой, только меня и ждал.       Ещё нацелуется с его дыркой, а пока дышал дышал дышал ― втягивал до боли в раздавшихся лёгких его запах под пупком, сладковато-терпкий ― из каждой заласканной языком клетки сочился.       ― В-возь-ми… в рот.       Слой за слоем покрывал его член слюной ― споласкивал языком старый, толчками гортани давил новый ― ох как он дёрнул за волосы и пригладил дрогнувшими пальцами ― прости-прости, мол, вини свой рот.       В том, что Билли правду раньше не болтанул, ― тоже.       Замаливал теперь грешок ― получалось ведь?       Да ещё и как здорово ― детка сипло закряхтел, поталкиваясь бёдрами на язык, ― пока не замычал совсем уж низко ― стоило мокро гладануть кончиком вкруговую к солёному центру ― будто из карамели высасывал сок.       ― Я-сйчас… Охх!       Не придержал бы ― ткнулся бы носом в мокрый от слюны и пота пах, чуял ― брызнуло на язык и затопило под ним, вязало, как после переспелых фруктов.       Билли ― самый сочный, оказалось.       Он мягко вынул член из талого рта ― ни капли бы не выронить, каждая дорога. Сообразил, чего надо делать, не сразу ― да не винить же кроху, совсем разомлел.       Меркель подтолкнул его к тумбе, с мычанием помог взобраться ― ляжки ему сдавило джинсами, как птичку силками, да дырка кое-как оголена ― большего и не надо, сулила защемить в своей тесноте ― отсюда видать.       Струя-капля-плевок изо рта ― меж его ягодиц, куда-куда ― Меркель сгрёб горстью излишки, оглаживая, ― перемигивался с пирсингом прямо под его мошонкой. Билли чёртово сокровище ― инкрустировал себя, как мог.       Принадлежал ― Меркелю, никто им больше не завладеет.       Правда ведь, liebling?       Правда ― прогнул прелую спинку, когда внутрь пропихнулся палец, ― послушный-терпеливый, как давалка. Поднатаскался будто от потерянных, как питер-пэновских, мальчишек ― спасибо пусть скажет, что не загремел следом в Неверленд.       Контраст жёг где-то в голове-груди-животе ― раскрепощённость султановой куртизанки, теснота восточной девственницы ― такая, что палец в скользкой влаге сводило.       Другие облепила малафья, как ниточки в детской игре. Билли в ней участие тоже принимал ― солоноватый привкус покалывал язык.       Пьянило хлеще вискаря на голодный желудок ― вкус-ощущение-звуки-п-подави-вниз.       Слышал ― слушал ― давал ― давил ― сильно-сильно-сильно, пусть хрипит, запрокинув голову, в зеркале его отражение обрамляли граффити, отсосу-беру-выебу, будто его светящийся в полумраке образ застыл в ризе.       ― А-ага… Да! Здесь-здсьздсьзд…       Меркель ориентировался по всем его чувствительным точкам ― уже разведанная территория, карта в голове, пальцы помнили.       ― Соскучился? Гляди, как корчишься. ― Чтоб учуять его запах, он приблизился вплотную ― лопатки рубанули под кожанкой в грудь, как топорами, теперь напитывался насыщенным, своим ― сладковатым, толком этот купаж не расшифровать. ― Только что спустил мне в рот. И опять клянчишь?       От пота шея липкая, как сиропом смазана, Меркель всё равно лизал ― широко, как мяса кусок, пока ощупывал кроху внутри под хлюпанье ― блядское, просачивалось в музыкальные биты за стенами.       ― Покажи красоту. Раздвинь руками.       Всё равно помогать надо ― развернуть, как подарок, упакованный в несколько слоёв, чтоб зазияло потревоженное мясо, ― кроха разворотил ягодицы ладонями до белизны под ними, Меркель ― большими пальцами мокрый зев над кругляшом пирсинга ― красный-красный, как мякоть инжира.       Остатки малафьи мешал со слюной на его промежности ― сплюнул погуще, глянул на крохино отражение ― румянцем теплился, тяжело дыша, ручонки перецепил на кран ― хватанул, как член, сразу обеими.       ― А если з-за-зайдут?       ― Запер. Тут только мы с тобой, mein kleiner.       Расслабился вроде бы ― пустил в дырку сразу два пальца, Меркеля ― к себе, прихватывать губами-зубами щёки грызть под ухом ждать ― когда пятно напитается кровью, оставлять засечку за засечкой на шее ― как на деревьях, лишь бы не заблудиться в чаще его чувствительных точек.       ― Я х-хочу… ― Билли признавался отражению, приоткрытых глаз с него не сводил.       Приревновать легко ― Меркель, влёгкую губами пересёкши тропу от краснеющих следов на шее, примкнул к уголку его рта ― кроха, разомлев, голову не повернул.       ― Говори. Язык же есть.       Пальцы зарылись в мякоть до костяшек ― зев с аппетитом всосал, как голодный рот, Билли хватанул воздух подогнутой ногой ― пока пяткой не заехал в Меркелево бедро, поприжал-поколотил с намёком ближе ближе ближе ― в-вставь мне во рту оставшееся.       Вытаскивал из него языком ― делился привкусом спермы, пусть знает ― какой.       ― Хчу-тбя-внтри, ― пробурчал Билли, руками прилипнув к зеркалу, подался назад ― будто так нащупать сможет. Крохе из зазеркалья тоже не везло ― переглядывались, как сочувствующие друг другу подружки с одной бедой на двоих. — Чтб… чтоб ц-целиком, х-ха-не-могу…       ― Может, ну его, сладость? Плохо тебя подготовил.       ― Не и-издев-ва…       ― Пока тебя искал, ― он втиснулся носом за ухом, вдохнул, терпко пахли корни волос и зацелованная кожа, ― мне сказали, ты маленький. Хрупкий. Треснешь легко во-от здесь, при входе.       Пальцы зацепились за ободок дырки ― не давая сомкнуться, тянули-мучили.       Билли сглотнул ― губами на шее можно проследить его шевельнувшийся кадык.       ― В-вставь.       Ох и упрямый, блин, да не будь таким ― Меркель бы за ним не бегал с высунутым языком по Берлину, как собака.       Пока расстёгивал джинсы ― шептал ему что-то над ухом, вроде как сейчас, вроде как потерпи, вроде как не хнычь ― и дорвался?, когда вынутый член шлёпнулся меж ягодиц.       Ни смазки под рукой, ни гондонов ― крохе понравились бы, французские, он наверно крутил в голове заветы с брошюрок «Колонны победы», он наверно       да вряд ли ― неуклюже потёрся от основания до головки ― пока уздечку не согрел копчик.       Меркель потянулся к дозатору мыла у зеркала ― чавкнуло на ладонь под давлением, кое-как растёр от основания члена ― авось на разок сгодится. Билли не возражал ― глаза влажные, как под дозой, то ли свет так катал на них блики.       ― Потерпи, сладость, может… пожигать. Будет легче.       Верил ― кивнул, когда Меркель чмокнул его в висок.       Билли вскрикнул, сразу защемив внутри головку, ― то ли пекло, то ли щипало, терпел терпел терпел ― как велели, шею оголил ― чтоб вгрызался свет и Меркель. Делили его вдвоём ― руки красили тенями, прятали-присваивали себе ― чтоб свет не добрался, ― пока таранил его нутро дюйм за дюймом, считай, кроха, нечего было школу кидать.       Меркель жался ртом к его щеке ― полизывал-пробовал румянец, думал ― сладкий, как леденцы, оказалось ― солёный, как карамель, детка плакал ― тихонько, как вдова.       ― Больно?       ― Н-нет, я… б-боялся, бльше-не-увжу.       ― Здесь я, здесь. Чувствуешь?       Билли весь в его руках пульсировал, как птичье сердце, целовал глубже, едва набрёл на Меркелевы губы своими, цапались-кусались, сожрать-бы-тебя, расцепились ртами ― сцепились внизу ― мошонка прижалась к проколотой промежности.       ― Хочется насовсем так в тебе остаться. Так плотно жмёшь. Так туго, Билли.       Боднул его затылок ― лоб крепкий, как у псины, в испарину кутался, снизу тоже ― мокро-мокро, волосы в паху саднили нежную кожу до красноты ― будто она изнутри вырывалась наружу.       Кроха петлял отпечатками пальцев по зеркалу ― сколько уж их здесь набралось, как в базе данных. Не кричал ― похрипывал-постанывал, боялся бёдрами шевельнуть ― Меркелевы зубы игрались с загривком, где тепло пахло кожанкой-потом-мылом.       Не удержался ― езданул бёдрами вперёд, ап! ― и Меркель вцепился под бритым затылком, не шевелись ― закусаю.       ― Т-трахни мня у-уже…       ― Терпи. Смотри на себя. ― Меркель сжал его пальцами под подбородком, как собачьей челюстью, и мягко тряханул. ― Смотри, во-от какой ты красивый. Когда насажен до яиц. Нравится? Дай руку.       Голову он держал ― таращился, будто впервые себя увидел. Мокрую ладонь пришлось отлепить от зеркала ― и вдавить в мякиш живота под пупком ― ощупывай-чувствуй.       Сдержался ― не ухмыльнулся, личико такое бледное-худенькое, глазёнки ― что пфенниги, на отражение смотреть стеснялся ― не моё, там чужак.       ― Хороший ты мой, красивый, такой смелый-смелый мальчик.       Билли скромный, чтоб это признавать, ― чуть сжался у основания, не болтай, мол, а Меркелю не нравилось в тишине ― нахваливал его шёпотом в ухо, наглаживал бёдра, облекая их в остатки мыла-слюны-спермы. Как щипнул ― кроха чуть подался к зеркалу, от толчка помощнее вот-вот поцеловал бы отражение.       Пускай лижутся ― Меркель налёг на него, вышел-врезался, следил ― как за пятном от горячего дыхания скрывается Билли из зазеркалья. Настоящий ― дышал, как перед рёвом, жмурился-скалился ― слюна не держалась, оросила подбородок.       ― Кайфуешь? А я-то как, ― признался Меркель. ― Потискай меня. Попробуй вытолкнуть, сладость.       Даже упрашивать не пришлось ― сомкнулся до проступившей на члене белизны, когда задёргалась дверная ручка.       ― Тшш-тихо. ― Меркель чмокнул его в щёку ― мокрого, горячего, трогательного. ― Верю. Никто тебя не трогал, кроха. Узкий-узкий, как девочка.       За дверью притихли ― ручка замерла.       ― Мерк-ке…       ― Смотри на себя, Билли.       То ли ослушаться боялся, то ли угодить хотел ― пялился слезящимися глазами на отражение, приоткрытым ртом роняя слюну в раковину ― кап кап кап вместе с водой из крана, сиропом смазки ― из уставшего члена. Следил ― пытался хотя бы, как сонный караульный, ― где руки-губы-взгляды, даже поднаправить вздумал, как прицел корректируя, ― пятернёй схватился за Меркелевы волосы. Искал рот, оказалось, ― у него пересохший, Меркель не жалел слюны, напитывал-поил его через поцелуи.       В нём хорошо и на треть, и целиком ― знал, как правильно сжать-подавить, Меркель опустил голову, прижавшись лбом к крохиному затылку, ― вокруг дырки у него пенистый ободок от малафьи да мыла, как топлёный зефир.       Таял ― тёк Меркелю в руки.       Он в отражении выцепил свежую царапину на белом бедре ― Билли саданулся об угол тумбы, пока карабкался, зацеловывать-зализать бы ― у собак целительная слюна.       Дырку ему тоже успокоит до благодарного скулежа.       Набрасывался ― ну и пусть, с каждым шлёп-шлёп-шлёп-толчком давил детку к зеркалу, порыкивал на его мркль-ты-чво? ― тумба грохала в ответ да жадно чавкало внизу ― дырка жрала, что давали. Ухо ему мягко погрызал ― лизал под ним натёртую зубами кожу.       Будто самого естества касался.       Изнутри ― тоже, проникал так, что слышался скулёж и Биллины пальцы будто родинки с живота сковырнуть старались.       Кроха жался к нему плечами ― обещанные крылья бы ему приделать взамен старых. Он и без них долетал до небес ― хха-а-да-а-х-хрипел да скользил сырой щекой по зеркалу.       Билли вскрикнул ― зажмурился до слёз, когда головка поелозила у самого входа ― там, куда пальцами лучше не давить ― поведёт на бочок. Член дёрнулся ― всплакнул парой мутных капель в раковину, и       ох, стиснулся до ломоты-жжения ― аж покалывало.       ― Что, нечем? А я тебя залью, сладость. Поглубже, чтоб лучше чувствовал. ― Меркель упёрся носом в его липкую щёку, лбом вминая в зеркало. ― Докуда языком не смогу достать.       Почаще бы разубеждать его ― не-а, не брезгливый.       — Ты х-хочш… внутрь?       — Очень. Во-от сюда прямо. — Он рукой накрыл Биллину ладошку на животе. — Жмёшься — хочешь, значит.       Кроха завсхлипывал-заелозил, сопел под нос заклинания ещё-здесь-поглу-убже-е-ай! ― присмирел, правильно, когда ладони со шлепком вплавились в бёдра никуда не денешься обещали никуда не денусь клялись никуда не       загудел-завдыхал гортанно ему в ухо ― кишку окропило малафьёй.       Билли отмучился ― наелся ― сглотнул ― глаза раскрывать боялся. Кожу склеил пот ― Меркель смыл языком от скулы до глаза.       ― У м-меня ноги ща… от-твалятся, ― сипло пожаловался Билли.       ― На руках тебя до дома донесу через весь Берлин. Только посиди так чуточку, ладно?       Вынимать из этого кипятка не хотелось ― замерли, как в вязке.       Билли кивнул ― растёр по зеркалу слёзы. Остатки Меркель сцеловывал-слизывал вместе с потом.       ― Я… Я рад, что ты в-вернулся, ― негромко признался он.       ― Ещё успеешь пожалеть. Я голодный, как пёс, и соскучился.       ― Мож, мне тоже за-завербоваться в ЦРУ? Буду как Мата Х-хари, ― улыбнулся Билли, приоткрыв глаза. Когда натраханный ― радужки серели, то ли свет так огранил.       ― Нет уж, сладость. Хочешь танцевать ― пожалуйста, но только для меня.       Билли захохотал ― и весь ноябрь из Берлина будто капитулировал.