Жужжание Овода

Это у меня после войны. А так как война — это мой стиль жизни, то считайте, что так было всегда. Сегодня я спал мало, меньше положенного, всего двадцать минут. За эти двадцать минут снова окунулся в то дерьмо ноября 1945 года. Не знаю, почему мне снится ноябрь 1945 года. Мне тогда было 6 лет, и у меня был день рождения. Отец подарил мне куртку (через полгода его расстреляют американцы). Мама испекла праздничный торт, а сестра подарила бумажного змея (в мае 1950 года они уехали из Баварии на восток, и больше я их никогда не видел. Полагаю, что их уже нет в живых). А тогда мы все ели этот сливовый торт и смеялись. Инга рассказывала про свои уроки в приходской школе и вечера для девочек. Мама подкладывала мне самые аппетитные куски, а отец играл на гитаре. Он всегда играл что-то нежное, лирическое. С годами я стал понимать, почему он, ветеран Первой мировой, никогда не играл военные марши. Я сам стал таким как отец. Но я еще вернусь к своей семье. Сейчас мне хочется пить. Здесь душно и тихо. Окна выходят на цыплячье-желтую стену. Этот цвет мне режет глаза, и я отворачиваюсь. Салвадор-да-Баия похож на ядовитый китайский леденец. Нет, это неплохой город. Здесь куча ленивых туристов, мегафоны, толсторожие полицейские. Нормальный город для нормального гражданского человека. А я не привык за полгода к пестроте цветов. Да и вообще пока еще придерживаюсь этих красных, синих, зеленых стен и смотрю на крыши. Паранойя. Еще не выношу фейерверки. Файли их тоже не выносит. Файли — это пекинес моей девушки и предмет моих грубых шуток. Но я понимаю эту волосатую муфту, когда она ссыт и прячется под диван. А в остальном я нормальный и адекватных человек, хоть и малость контуженный, в хорошем смысле слова. Наливаю себе немного тоника и снова заваливаюсь на диван. Жара. Не такая как в Конго, но все равно жара. Стаканчик хрустит между моими пальцами. От этого в коридоре что-то вякает шерстяная муфта, но мне до нее нет дела. Сегодня надо выйти на вонючий рынок, толкнуть последнюю пачку 9mm Винчестер Магнум. Мне она ни к чему. Кора (моя девушка) говорит, что я должен побольше общаться с людьми. Посылаю ее к черту. Мне не нужны люди. Мне достаточно того, что я каждый вечер слушаю по радио всякий бред. Железная баба свихнулась. Я обсасывал все подробности Фолклендской войны за стаканчиком неплохой текилы в Биаррице в компании моих же врагов и друзей. Мы тогда здорово погорячились в Израиле. Кстати, Desert Eagle — подарок одного хорошего друга в память о тех днях. Я его продал одним из первых. Сейчас у меня только «Хай-Пауэр», пылящийся за ненадобность в тумбочке на холодильнике. Как вы уже поняли, я отошел от дел. Сразу после войны в Израиле купил домик в Бразилии, подцепил в баре красоточку Кору с собачкой, а остальные деньги пропил. Вы бы сделали на моем месте то же самое. Или покончили с собой. Я пытался покончить с собой, честно говоря. Но понял, что это все бессмысленно. Жизнь — бессмыслица. Впрочем, я снова пьян, поэтому не буду распространяться на эту тему. Может, как-то между двумя стаканами текилы и расскажу об этом. Но не сейчас. Меня зовут… Впрочем, это тоже неважно. Мой отец закончил войну в звании оберштурмбаннфюрера СС, поэтому мою фамилию времен 50-х можно найти в списках тех, кто был объявлен военным преступником. Но вырос я в Штатах. По иронии судьбы, не иначе. Я работал в Гамбурге, в британской зоне оккупации, машинистом до постройки Берлинской стены. В двадцать три, скопив денег, сел на лайнер до Нью-Йорка и основался в Штатах. Американцем я так и не стал. Стал лишь одним из иммигрантов, зарабатывающий на жизнь грузовыми перевозками. Вступил в профсоюз дальнобойщиков, а потом наступило дерьмо… Джимми Хоффа и все это дерьмо. Меня выкинули из профсоюза за то, что отказался голосовать за этих кретинов. А потом меня пригласили поговорить. Не забуду этот день. Это был закрытый ночной клуб только для черных, но на той встрече были только белые. Знаете, как выглядит мафиози? Полтора метра роста, со щеткой жестких усов, прилизанные волосы и абсолютно пустые глаза. Это у меня сейчас такие же, а тогда я немного струхнул — взгляд ящерицы на муху. Разговор был на вежливом английском, благо я поднаторел, пока работал на англичан. Янки обычно не церемонятся, а этот итальянец был вежлив. В Штатах я носил другое имя, но синьор повел разговор так, что я сразу понял — он все знает. Конечно, у меня тогда не было никаких секретов. Я иногда подворовывал курицу из рефрижератора себе на ужин, но за это ведь не наказывают. Он спросил, как я отношусь к профсоюзам. И я не стал кривить душой. Моя речь ему понравилась. Но я уже прикинул все возможности для себя. Я ничего не знал о мафии, но мне не нравилась идея работать на кого-либо. За рулем грузовика я был один, и по жизни тоже хотел пройти один. Они меня поняли и не стали настаивать. Просто предложили помощь в обмен на кое-что (этот долг я им отдал в 1971, когда был проездом на Сицилии). Так я оказался в Вест-Пойнт.