Долина снов

      Сегодня ему приснился странный сон. Птица. Синяя голова, белый воротничок и красный ободок вокруг глаза, хвост — из нескольких длинных полосатых перьев. Он наблюдал за ней из-за кустов, пока она вальяжно разгуливала по берегу реки, а затем зашла в воду. В то же мгновение все ее перья россыпью украсили прозрачную гладь. Охнув, Андрей проснулся.       Холодный свет едва просачивался сквозь плотные шторы. Он нехотя встал и побрел по коридору. Ванна была грязная: на самом ее дне блестели длинные черные волосы. Андрей подумал: откуда они? Но уже через пару минут он забыл о них, споласкивая рот ментоловой зубной пастой.       Ему не хотелось есть, но таков был ритуал: утром он выходил из дома, чтобы пройти до ближайшей кофейни, и заказывал там 200 мл американо, без сахара.       — Ваша сдача, — приветливо обращалась к нему девушка за кассой. Из ее косы небрежно выбивались волосы, что очень раздражало Андрея. Но он не делал замечание и лишь отвечал:       — Не нужно.       Потом ему предстояло преодолеть маршрут от кофейни до старой церквушки, откуда в восемь утра раздавался переливчатый звон колокола. В такие моменты в его сознании обычно воцарялась полная пустота, но на этот раз он все никак не мог выкинуть из головы образ птицы из его сна. Он тщетно пытался вспомнить, что это за вид, минуя пешеходные переходы и светофоры. Наконец его тело устало опустилось на скамейку. Он вздохнул, закрыл глаза. И залпом осушил свой стакан. Горечь кофе отрезвила его. Но вопреки желанному приливу сил он ощутил только растущий мандраж.       Сегодня он решил посетить музей современного искусства, но тот открывался часом позже. В нетерпении Андрей бороздил аллею, выстроенную вокруг музея, и его взбудораженный облик сильно пугал прохожих. Они думали, что он сумасшедший, возможно, шизофреник — стояла осень, и он мог быть обычной жертвой сезонного рецидива. Женщина с ребенком не спускала с него глаз и уже собиралась позвонить в неотложку, когда Андрей наконец утомился от ходьбы и сел в тени высокорослых тополей. Он ничего не заметил — он вообще мало обращал внимания на окружающих его людей. Время от времени он чувствовал совсем тихую боль в области сердца, но и та мало волновала его. Единственное, чего он действительно хотел, жаждал — это напитать свои глаза новыми эксцентричными впечатлениями.       Он взял билеты на всевозможные выставки, во все существующие в музее залы. Он намеревался исходить музей вплоть до последнего сантиметра и считал, что на это уйдет не меньше трех часов. Но прошел час, а ничего из виденного не побудило его задержаться, замереть, податься необъяснимому очарованию. В этом храме искусства для него все было мертво: и искаженные в пропорциях лица и фигуры, и наброски фантастических зданий, и растения небывалых размеров и форм. Он был разочарован. Выйдя на улицу, он услышал урчание своего живота. И парадоксальным образом понял: он не насытился. Ни физически, ни духовно.       Голод. Голод был неприятным чувством. Андрей решил не отчаиваться в своих поисках острых ощущений. Вскоре он переступил порог итальянского ресторана и заказал себе порцию пасты с морепродуктами. Макароны показались ему склизкими, водянистыми. Среди вороха этих слипшихся волос виднелись и крошечные щупальца покромсанных осьминожек. Андрей вдруг подумал: как много смерти в нашей жизни, просто мы не привыкли ее замечать. Или будет вернее сказать: привыкли не замечать?       Несмотря на сомнительный вкус и цвет блюда, он все же съел его до последней крошки. Живот утих. Приглушенно закололо сердце. Он встал и вышел на улицу. Теплый осенний воздух был пропитан запахом тления. Без лишний раздумий Андрей пришел в парк и, выбрав увесистое дерево, улегся в его тени. Он проспал до трех часов дня. Сон был беспокойный, неровный — и ничего не явилось ему. Тем временем он продолжал насиловать свою память, но та, безразличная, молчала.       Куда бы… Он ничего не планировал заранее и знал только одно: нельзя останавливаться. Поэтому, пытая свою фантазию, он стремительно пересекал проспекты и перекрестки, аллеи и бульвары. Он мог исходить весь город, и все-таки нужно было куда-то прийти. Ему были неинтересны ряды прилавков и магазинов. Он чувствовал себя слишком старым для баров и клубов. Он считал бессмысленными библиотеки и кинотеатры — ведь фильмы и книги были в его распоряжении и дома. Наконец ему попалась вывеска спортивного центра. Сквозь окна проглядывал бирюзовый блеск бассейна. Андрей зашел в центр и сразу направился в туалет. Там он просидел вплоть до закрытия центра и затем прокрался в мужскую раздевалку. Где-то по этажу бродил пожилой охранник, но Андрей не столкнулся с ним. Тишина здания время от времени нарушалась шумом радио. Транслировались местные новости. Должно быть, это был радиоприемник старика. Андрей аккуратно приоткрыл дверь и оказался у самого края бассейна.       Бассейн был большой, расчерченный на несколько широких полос. Развернувшись спиной, Андрей упал в воду. Он был наг, и когда его кожа коснулась хлористой воды, ему показалось, будто от нее во все стороны распространяется пыль и грязь. Андрей поморщился и отвернулся. Голубая вода бассейна была стерильно чистой и потому вызывала смешанные впечатления. Он попытался всмотреться в нее получше. Возможно, получилось бы визуально разбить воду на молекулы и атомы, как это можно было сделать с экраном компьютера или телевизора, испещренным пикселями. Но вдруг он ощутил сильный приступ дежавю. Этот приступ, он чувствовал, был предвестием катастрофы. Все потому что вода бассейна напоминала ему нежно-голубые цветы агапантуса… Андрей с силой ударил рукой по поверхности. «Нет, я ненавижу эти цветы, ненавижу», — повторял он. Окунувшись напоследок, он выбрался из воды и бросился в раздевалку. Нужно было поскорее скрыться, уйти. Опасно было оставаться.       После бассейна уличный ветер показался Андрею особенно холодным. Он накинул капюшон на голову, мокрые волосы неприятно сползали по лбу и щекам. В черноте наступающей ночи гаркнула птица. Воронье, подумал Андрей. И тут же лицо его осветила смутная догадка. «А что если…» — сказал он. Но все было не то. Он не смог вспомнить.       Андрей вернулся домой, когда на часах уже значилась полночь. В комнатах стоял затхлый запах забытых вещей. Он вышел на балкон и настежь распахнул окна. Ветер буквально плюнул ему в лицо — Андрей застыл, приходя в себя. Медленно он повернул голову. В молочном свете луны сияли голубые лепестки агапантуса. Он забыл о нем, вернее, изо всех сил старался себе о нем не напоминать — пусть засохнет, пусть сгниет и сравняется с землей, ведь она так любила его… Опять дало знать о себе сердце. В бессилии он опустился на пол, ледяной как гладь зимнего озера. И губы его предательски задрожали.       И кого, кого он пытался обмануть? Никогда не было у него такого ритуала, как утренний поход в кофейню — он терпеть не может кофе и, кроме того, привык спать допоздна. Он не понимает современное искусство, а спать на траве в общественном месте для него — дурной тон. Он не переносит пасту, а на моредпродукты у него аллергия — к счастью, ему поплохело от самого вида осьминожек и мидий, расчлененных и растворившихся под густым соусом, и, завернув их в салфетки, он скормил их уличным кошкам, но предпочел об этом забыть — это тоже было опасным напоминанием о прошлом. Он никогда не был в бассейне — на самом деле он боится плавать. Он решил, что если он попробует иную жизнь, все изменится, что если он перестанет быть собой, исчезнет и она. В конце концов его план ни к чему не привел. Она осталась. Она была здесь все это время, ждала его. В соцветиях голубого агапантуса.       Андрей вспомнил сон. Кто была эта птица — неважно, но для любой птицы потерять свое оперение — трагедия. Оперение, служащее защитой от холода и влаги, привлекающее внимание партнеров, обеспечивающее успешный полет… Внезапно он вспомнил другое: однажды он прочитал об удивительном терпении уток, переживающих линьку. Как кротки они и спокойны, лишившись своего драгоценного оперения. Сможет ли он преисполниться смирения, когда всем сердцем примет смерть Даринки? И то, что в этой жизни у них уже никогда не будет дочери или сына? В этой жизни…       Было три часа ночи, когда Андрей погрузился в глубокий сон. Он ничего не увидел — мягкая обволакивающая темнота успокоила его воспаленные от горя глаза. Ему послышался шум воды — капля за каплей она текла родником в невидимую ложбину. Прозвенел знакомый женский голос. Заговорил, заворожил его душу. «Глупый… Разве могу я так просто уйти? Я повсюду. Он повсюду. Ты забыл, что это всего лишь тело. Ты забыл, что тело неизбежно сделает последний вдох и истлеет. Ты обо всем позабыл, мой дорогой!.. Не меня ты потерял, а жажду жизни. Так очнись же и иди! Ступай туда. Впереди нас ждут множество дорог. И я приду к тебе. Придут к нам и наши дети… Проснись!..»       Андрей открыл глаза — яркое солнце заливало собой пол холодной комнаты. Он дочиста отмыл ванну и принял душ. Нужно было пройтись до ближайшей кофейни — пусть не было никакого ритуала, но в этой короткой прогулке на свежем воздухе таилась своя невыразимая прелесть.       В кофейне было тихо и немноголюдно.       — Чашку молочного улуна, пожалуйста.       Девушка за кассой кивнула. Он заметил выбившиеся из ее косы пряди.       — У вас здесь… — указал он на свое плечо.       — Аа, — догадалась она. — Да, они очень непослушные. Не знаю, как с ними быть.       — Ничего не поделаешь, — с утешением произнес Андрей.       — Ничего не поделаешь, — повторила девушка, улыбаясь. И, заглянув в ее глаза, Андрей увидел Даринку, ее ласковую улыбку, ее мятежные волосы, с которыми она боролась заколками и резинками и которые в итоге бушующими волнами ниспадали на ее лопатки, ее прохладные руки, усеянные родинками, которыми она гладила уличных кошек… Да, она все еще была здесь. Всегда была здесь. Он просто не замечал. Вернее, не хотел замечать.