Долина снов

— Что это? Агнес поднесла ладонь к лицу Жака. Зачем он спрашивал, если уже знал ответ? Наверное, ему просто хотелось поговорить с ней. Она была так красива с утра, небрежные лучи солнца скользили по ее ночной рубашке, перемежаясь с тенью штор. — Фундук, — улыбнулась она. — Не правда ли, что люди совсем как орехи? За толстой оболочкой прячется изысканное на вкус, но твердое ядро — истинная сущность человека. Доберется ли он до нее, доберутся ли другие — никто не знает. Но все хотят полакомиться ею. — Значит, знать себя — это вкушать себя? — смутился Жак. Агнес нежно провела ладонью по его кудрям. — Знать себя — это значит наслаждаться. Наслаждаться жизнью. Она снова улыбнулась, и от нее повеяло легким ароматом апельсина. Жак удивился, моргнул — и вдруг проснулся. На полке рядом с кроватью лежал ватный тампон с апельсиновым маслом. Жак поднес его к носу — запах был насыщенным, свежим. Только вчера он открыл новую упаковку ароматических масел. — Может, мне заняться музыкой? — размышлял вслух Жак. Лежащая рядом Агнес перевернулась на другой бок и заглянула ему в лицо. Ее широкие голубые глаза блестели от любопытства. — Если ты будешь писать музыку, то я буду петь, — прошептала она. — А ты умеешь петь? — Конечно. — Можешь спеть мне ту колыбельную из твоего сна? — Что? — Колыбельную, которую, кажется, ты никогда не слышала. Никто никогда не пел ее тебе. — Ах, она… Девушка нахмурилась, пытаясь припомнить мотив. — Увы, я не помню, — с сожалением произнесла она. Жак расслабленно улыбнулся. — Я тоже. Он подумал, что она перехитрила его, ведь она день и ночь напевала этот мотив, но не придал этому особого значения. Они обнялись. Волосы Агнес тоже пахли чуть терпким и сладким апельсином. Жак почувствовал счастье. Такое обыденное и приятное счастье привычных мелочей… Разомкнув ладони, они легли рядом. Жак замер, рассматривая узоры на потолке. — Возможно, я схожу с ума… — уныло бросил он, не оборачиваясь к Агнес. — Разве ты не хочешь заняться чем-то по специальности? — Нет… Я не знаю… Я в растерянности. — Что бы ты ни выбрал, я буду с тобой, — прошелестел мягкий голос Агнес. Жак наконец обернулся. Ее голова покоилась на его плече, а глаза словно глядели в душу. — Даже если это будет музыка? — Даже если это будет покорение космоса, черт возьми! Он засмеялся. Она ласково взлохматила его волосы. Утро подходило к концу, и Жак ощущал, что сможет продолжить этот день. Тревога немного спала, а значит, можно было двигаться дальше. *** — О, черт, я не видел тебя с выпускного, ведь так? Уже несколько месяцев прошло, невероятно… — голос Антуана был бодрым, возбужденным, даже чересчур, отчего Жаку вдруг стало не по себе. — Да, давно. — Ты нашел работу? — Подрабатываю официантом в кафе. — Что? — воскликнул Антуан. Его рот искривился, глаза сощурились. Это было похоже на несуразную пантомиму неудавшегося комика. Глубоко в душе Жак улыбнулся. — Пока все так. — Это… странно. То есть не годится ни в какие ворота! Ты был лучшим на нашем потоке и ты… просто бросаешь это? В голосе Антуана послышалось явное разочарование. Он не переставал пристально глядеть на Жака, а тот, начиная чувствовать напряжение, упорно отворачивался от приятеля. — Мне это не нужно. — Ты еще можешь пожалеть… — Возможно, я займусь музыкой. Эти слова произвели воистину волшебный эффект. Антуан резко замолчал, и все вокруг — набережная, река, близлежащая автомобильная дорога — потонуло в странной, почти чарующей тишине. — Музыкой? — просипел Антуан. — Да, музыкой. — Серьезно? — Вполне, — кивнул Жак. Антуан еще раз долго посмотрел на него и вдруг разразился жутким хохотом. Тишина в одно мгновение рассыпалась на сотни, тысячи мелких ранящих осколков. И Жак ощутил страшное, неподдельное одиночество. — Ты, должно быть, в самом деле не дружишь с головой, — пожурил его Антуан. — Все это — твои детские фантазии, мечты невыросшего мальчика. И все это никому не нужно. Оглянись: вот она реальная жизнь. И где ты в ней, со своей музыкой, которую ты даже, я уверен, еще не написал? — Агнес верит в меня, — терпеливо проговорил Жак. Антуан махнул рукой, словно прогоняя невидимых призраков. — Кто эта Агнес? Ты порой говорил о ней, но я ни разу ее не видел. Когда ты нас познакомишь? — Видел ты ее или нет, она существует. Она реальнее многих других людей. — Что это за слова? Начинаешь говорить загадками? До самого конца их встречи Антуан не останавливался в своих упреках и сомнениях. Жаку так и не удалось заронить в нем частичку понимания. Ближе к вечеру он вернулся домой. Включив свет на кухне и в спальне, Жак сел за стол и задумался. Агнес стояла у плиты, готовя им ужин — тушеная брокколи, греческий салат и бутерброды с плавленым сыром. Все это был скорее перекус на скорую руку, чем полноценный ужин, и все же Жак любил такие моменты, когда недостаток времени, кажущийся или действительный, заставлял их импровизировать. — Я напишу рождественскую песню, — сказал он, когда они сели за стол. Агнес замерла и протянула к нему свою ладонь. — Что? — Скоро ведь Рождество, — принялся объяснять Жак. Он был немного взволнован, но старался держать себя в руках. — Это… будет подарок всем вокруг меня. И ознаменование моего начала. — Здорово, — искренне улыбнулась Агнес, сжимая его ладонь. — Это действительно хорошая идея. Ты выложишь ее куда-нибудь? — Да, я найду способ. — Я помогу тебе… — Я буду рад. Они замолчали. За окном тихо падал снег, и, казалось, не было дома уютнее, чем их скромный приют на двоих. *** Она действительно помогла ему. Конечно, она не пела, хоть и обещала; он знал, что она не сможет, но это не огорчило его, он сделал все сам, а она принесла ему вдохновение, чистую радость — и это, если быть честным, было больше, чем все. Рождество приближалось. Жак отослал подарки родителям еще три дня назад, а позже позвонил и предупредил, что в этом году не приедет — у него много работы. И, добросовестно сдав все смены официанта, он ушел в заслуженный отпуск, а к тому времени его песня уже почти была готова, ему нужна была всего лишь пара завершающих штрихов. Он ждал, волновался, грыз ногти, литрами пил кофе. В нем было много нетерпения, много рвения и дерзости, чтобы дать всему сбыться, и в то же время его гложили неуверенность, сознание глубокой внутренней уязвимости и еще нестерпимая жажда бегства. Он привык убегать, а здесь следовало собрать все силы в кулак и застолбить себя, вопреки не столько слабой воле, сколько беспокойному разуму. Это было тяжело, но Агнес была рядом с ним каждую минуту. И даже ту, когда он наконец опубликовал свою песню. И когда наступили часы, дни мучительного ожидания откликов, комментариев, реакций. Они появлялись очень неохотно и неспешно, как робкие звери, вдруг набредшие на след человека. Кто-то написал, что песня очень проста и не годится для того, чтобы ее публиковать. Кто-то пожаловался на плагиат и очень схожее с кем-то звучание. Кто-то поздравил его с Рождеством и оставил множество смайликов. Но более всего ему в память впечатались обычные слова благодарности: «Спасибо, это то, что мне было нужно сейчас. Еще раз спасибо». Жак улыбнулся, и что-то теплое разлилось в его груди. Агнес разделяла счастье вместе с ним. Она гладила его кудри и говорила, как хорошо он постарался. Но в ее взгляде читалось и нечто тревожное, нечто необъяснимое. Чувствуя это, Жак, однако, не знал, как спросить об этом. Возможно, это был тайный недуг, от которого никто до сих пор не нашел лекарство. Он предпочитал так думать, желая, чтобы улыбка Агнес никогда не сходила с ее лица, чтобы ничто не могло разрушить их уединение. И тогда случилась та прогулка. Жак бродил в одиночестве по заснеженной набережной, как Агнес произнесла: — Я тот фундук. Я та мякоть, то ядро, что находится внутри тебя. Жак, даже если все люди вокруг тебя в один миг исчезнут, я не исчезну никогда. Только если ты не отвернешься от себя. Так что… позволь им войти в твой мир. Позволь им быть частью твоей жизни. Они могут ранить, могут пугать, могут страдать, а могут веселиться, восхищаться, одаривать комплиментами. Они очень разные, их поведение не всегда можно предсказать. Но ты… Ты ведь тоже часть их общества, Жак. Ты — их часть. Они нуждаются в тебе. А ты нуждаешься в них. Так что позволь им быть. А я буду всегда в тебе, буду всегда с тобой. Всегда твоя Агнес. Она обернулась в последний раз и рассеялась как туман, как легкий дым… Она никогда не имела тела в привычном смысле и все же была для Жака реальнее многих других, потому что такова была ее сила. Его внутренняя сила, которую он скрывал, но которой держался. Кто бы мог понять… Несколько дней Жак провел в тишине. Было похоже, будто он дал кому-то обет молчания, нарушение его каралось самоуничижением и позором. Жак созерцал, не называя. Слушал, не называя. Вкушал, не называя. Однажды утром он собрал чемодан и вышел из дома. Сел на поезд. Дорога была недолгая, но от утомления его глаза не выдержали, и он заснул. Его разбудил рядом сидящий человек, и он поблагодарил его, должно быть, первым словом за последние несколько дней. На улице было свежо, морозный воздух щекотал покрасневшие ноздри. Жак подошел к двери и нажал на звонок. Послышались голоса и шаги. Дверь распахнулась, и он увидел женщину в бирюзовом платке, повязанном на шее, низенькую и хрупкую, но окруженную очаровательной и родной ему аурой. — Здравствуй, мама, — улыбнулся он. — Здравствуй, Жак. Я думала, ты не приедешь в этом году… — Я передумал. — Вот как? Как хорошо, что ты все-таки приехал. Но у нас нет для тебя подарков. — Ничего страшного, — махнул рукой Жак. — Заходи, — она повлекла его в дом. В тепло. А там… отец, старшая сестра с ее удивительно прагматичным мужем, их капризный сын, перетягивающий на себя все внимание, и дочь-карапуз, золотистый ретривер с высунутым языком и соседи родителей, пожилая пара без детей. Жак улыбнулся: как давно он не видел столько знакомых людей вместе и как уютно они устроились в этом небольшом доме. — Не хочешь орехов? Он обернулся на голос. Отец протягивал к нему распахнутую ладонь, на которой лежала горсть грецких орехов. Без скорлупы. — Ты почистил их? — спросил Жак отца. Тот замялся. — Нет. Они такими и были. Сейчас так продают. — Не нужно прилагать никаких усилий… — А зачем? — удивился отец. Жак пожал плечами. — Я не буду, спасибо, — сказал он. — Я сыт. — Как хочешь. Горсть орехов испарилась в одно мгновение. Потом другая. Были и другие угощения, но Жак не притронулся к ним. Наблюдающий со стороны человек подумал бы, что он дремлет наяву. Но он не спал. Возможно, никогда раньше его сознание не было таким чистым и ясным. — Знаете, я очень рад быть здесь, — произнес он с чувством, и все вдруг посмотрели на него. — Что это с тобой? Приступ сентиментальности? — пошутила сестра. Лицо ее мужа не выражало ничего, кроме недоумения. — Все хорошо, Жак? — спросила мама, наклоняясь к нему. — Я просто хотел это сказать вам. Ведь часто так бывает, что мы не позволяем себе ни говорить правду, ни жить так, как нам хотелось бы. Все идет по шаблону. Со временем мы забываем, что и этот шаблон придумали мы сами. Все затихли. Жак взял в руки маленький кусочек грецкого ореха. — Если не ценить суть, то что тогда важно? Никто не решился ответить ему. Орешек из пальцев скользнул в рот. Чуть горьковатый, мягкий, он медленно разваливался на языке. Жак улыбнулся. Он вдруг вспомнил ту колыбельную, что так часто напевала Агнес. Не заметив, он использовал ее легкий сказочный мотив в своей песне. «А ведь колыбельная — это и есть первая песня в жизни ребенка, — подумал Жак. — Значит, это действительно мой первый шаг. Первый и очень важный».