Тату под ребром

Он выполнил просьбу Рюджин. Память размазанно выдаёт то, как он направился в ее комнату почти сразу после того, как она ушла. Яркий свет неприятно ударил в глаза взамен привычной темноте. Нельзя ничего пропустить. Руки спешно кидали в рюкзак все вещи, принадлежавшие хозяйке. Уже нет. Неужели только они будут признаком того, что она когда-то здесь жила? Они единственное напоминание? И никто, кроме него самого, не вспомнит Шин Рюджин? Словно ее здесь никогда и не было? Бред несусветный. Ему до сих пор кажется, что здесь витает ее аромат. Будто он во всем, чего она касалась: на страницах этих книг, на полках, больше всего - на постельном белье. Бергамот и мята. И если даже он бредит, и все это - иллюзия, самое огромное желание - чтобы это не прекращалось. От резких движений часто вздымается грудь. Он продолжает, стараясь ни на секунду не медлить: всё глухим звуком падает на дно рюкзака. Но в одно мгновение парень останавливается, замирая: взгляд приковывается к одной вещи, чувствуя, как внутри начинает всё трястись. Эта вещь дарит достаточно странные ощущения, один лишь его вид. Напоминание. Альбом в чёрной обложке, который подарил ей он. Это было началом. Помнит, как купил его, написал глупую записку о том, что хочет видеть свой портрет на первой странице; как оставил его на этой простыни. Парень тянется к нему, лёжа на кровати, внезапно желая пролистать его страницы, но почему-то его останавливают: —Эй, тебе нельзя смотреть на мои рисунки! — возражает Рюджин и тянется к альбому. Но у Феликса рефлексы мгновенные: он быстро поднимает руку, увеличивая дистанцию для того, чтобы помешать девушке забрать у него. С чего такая реакция, Шин Рюджин? Он усмехается. —Почему нельзя? — невинно интересуется он, поднимая брови. —Ты всегда мне их показывала. Что изменилось? —А теперь нельзя, — терпеливо выдыхает Шин, слабо улыбаясь, и снова кидает взгляд на альбом в руке Ликса. —Отдай. Из-за внезапных действий этого человека, она даже не заметила, как оказалась у него на коленях, в попытке приостановить их. Вот же… Но кажется этому наглецу всё нравится. Ли расслабленно лежит на ее кровати, с вызовом смотря ей в глаза и лишь немного меняет положение головы, наклоняя. —Ты можешь попросить и он у тебя, — он довольно ухмыляется и трясёт поднятой рукой. Ах, вот куда ветер дует. Но Рюджин не принимает такие правила. —Феликс, отдай, пожалуйста, — она строит щенячьи глазки, вызывая смешок у парня. —Это было забавно, — смеётся он, качая головой, — но не то. Девушка цокает, наклоняя голову в бок, смотря на блестящие чёрные омуты, в которых пляшут чертята. Его самоуверенности можно лишь завидовать. Такой уж Феликс Ли, и ей нравится. Она ухмыляется, когда тот немного приподнимается корпусом, принимая сидячее положение, расслаблено опираясь затылком стены сзади. —У тебя рука не затекла? — интересуется Шин, слабо улыбаясь, из-за чего блондин тихо фыркает. Рюджин выглядит довольно уверенно по мнению Ликса. Она наверняка поняла его помыслы, однако бездействует. Поэтому: —Не двигайся, — серьезно предупреждает он, и принимается открывать альбом, всё ещё держа его над головой уже обеими руками. Наверное, со стороны он выглядит как пятилетний ребёнок, но он получает своё. Брюнетка тянется вперёд, не выполняя его просьбу, пытаясь в этот раз забрать у него вещь. Одна рука рефлекторно ложится на мужскую грудь, найдя таким образом некую опору, что весьма оправданно в подобной позе, а вторая сразу опускается, стоит Феликсу закинуть альбом себе за спину, заблокировав. Слишком близко. Рюджин часто дышит от недавней безмолвной борьбы, ловя на себе пару темных глаз, и в проигрыше, выдыхает. Их лица все ещё в нескольких сантиметров друг от друга, и Ликса этот факт безумно радует. Он медленно переводит взгляд к приоткрытым губам и снова возвращается к глазам. Рюджин касается первая. Ноги несут его к широкой кровати, держа в руке ту самую вещь. Парень садится на край светлой простыни, гипнотизируя ее взглядом. Позволено ли ему открывать ее сейчас? Понятно лишь одно: его миссия затянется, если он решит уделить ей сейчас время. Что случилось? Может, он и вовсе собирается здесь ночевать? Он до сих пор один в этой комнате. Понимание приходит только сейчас. Рюджин ушла. Он дал ей уйти? Просто… согласился? И даже не стал предлагать варианты их дальнейшего плана? Чтобы пройти это вместе. Возможно не понимал, что действительно происходит? Думая о том, что все временно и она вернётся. Это же Шин Рюджин, черт возьми! Она всегда испаряется, когда что-то случается. Пусть и не предупреждает никого, заставляя волноваться и навязывая не самые приятные мысли. Но возвращается! Она ушла. Он потерял ту часть, которая недавно стала его. Ту, которая не боялась высказать пару приятных слов, когда до неё докапывались; которая не желала иметь друзей и почти не разговаривала с одноклассниками; вечно рисующую что-то, с наушниками в ушах. И с кучей загадок. Ту, которая спасла его. Он сразу понял, что она другая. Пальцы аккуратно касаются чёрного пластика, раскрывая альбом. Ликс не спешит рассматривать рисунки, замечая ту самую записку на обратной стороне обложки. Снова проводит глазами по строчкам, что сам же вывел карандашом. Справа - вложенный лист со знакомым портретом маленькой девочки. Он помнит, как Рюджин писала на подоконнике его комнаты. Помнит, как удивился, видя на листе очертание лица, вместо привычных атрибутов. «Она мне снилась» - объяснила она тогда. Феликс вспоминает ее недавний вопрос: «Знаешь, как я узнала о той девочке?» Он берет в руку вложенный лист, всматриваясь в девичьи черты лица, и что-то в голове щёлкает. Пазл собирается. «Они мучают меня!» У неё не было выбора. На следующих страницах привычные темные рисунки. Они почти не отличаются друг от друга, но каждой из них Ликс уделяет внимание. Он всегда хвалил Рюджин, рассматривая их, вызывая у неё искреннее удивление, поэтому она позволяла ему на них смотреть. Словно не боялась его реакции. Доверяла. Рука замирает, стоит ему перевернуть очередную страницу. То, что изображено на ней отличается от предыдущих. Он не дышит; затуманено скользит взглядом по выведенным грифелем карандаша чертам лица, глазам, ушам с изображенными в точности двум пирсингам в хряще и в мочке. Почему-то касается этого места на себе. Слишком точно. Это не может быть он, да? Феликс думает, что нет. Пока не замечает то, что изображено чуть ниже глаз. Веснушки. Он прикрывает глаза, наконец-то выдыхая. Это не особо помогает избавиться от странного чувства в районе рёбер. Оно все также давит на кости, царапая, словно пытаясь выйти наружу, проломив их. Ликс не был бы против. Если это поможет. Но конечно, этого не случиться. И вероятно, с этим чувством он будет жить всю оставшуюся жизнь, только молясь о том, чтобы прошло. Однако ему ничего не поможет. Даже гребаное время. Рюджин больше не вернётся.

***

Год прошёл натянуто. Ему казалось, что каждый день повторяет предыдущий, навязывая мысль о том, что он сходит с ума. Возможно. А почему нет? Разве есть причины этому не происходить? То, что происходило за это время сложно назвать «жизнью». «Существование». И это подобие жизни обходило его, пробегало мимо, или сквозь него, ни на минуту не задерживаясь рядом с ним. И если спросить Феликса об одном из самых запоминающихся дней в этом году, он не ответит. Всё было под копирку. Он по прежнему посещал занятия, каждую перемену проводил в комнате, заставляя себя перерешивать все номера в учебнике, не пропуская ни одного, пытаясь забыться. Но всё шло к чёрту. Не получалось. А может, он плохо старался? Жизнь кипела за пределами его комнаты. Он не давал себе шанс на нормальную жизнь. Забирал у себя на ее возможность каждый раз, выходя из своей площади, и направляясь в давно пустующую. Конечно, он часто спрашивал себя, зачем он сюда приходит, однако уже чёртов год не мог найти на него ответ. Феликс ходил сюда каждый день, после того, как избавился от чужих вещей. Ему повезло, что она пустовала всё это время. Приходил, и не включая свет, ложился на кровати, смотря в одну точку на потолке. И так триста шестьдесят пять дней, не менее часа каждый раз. Уходил и снова возвращался на следующий день после занятий. Он много думал на протяжении этого часа, но чаще всего вспоминал тот день; задавался вопросом, что можно было тогда изменить. Только для того, чтобы быть рядом. Кстати, у него даже не получилось избавиться от альбома. Ликс смотрел, как огонь пожирает все вещи, которые сам же в него кинул, но когда очередь дошла именно до этой вещи… он не смог. Слишком много всего было с ним связано, поэтому он мысленно назвал себя дураком, но взял ответственность за то, что она лежит сейчас у него в комнате. Но в один момент стало ему нервозно: когда в школе начали поговаривать о том, что Чон и Данби отправились на каникулы, однако так и не вернулись домой. И все, конечно же, были в недоумении - родители, учителя и школьники. Поиски ни к чему не привели, никаких результатов. Феликс следил на ходом событий, и почему-то был уверен - найди они их тела в школьном бассейне, вопросов стало бы больше. Ведь как можно объяснить их убийство? Только он знал, как это произошло. Перелом почти каждой кости и болевой шок, и разрыв органов с внутреннем кровотечением. Вот как. И главное: украденный кухонный нож, которого касались только эти двое. Разве человек вообще способен говорить о таких вещах настолько хладнокровно? Феликс Ли способен. А ещё он не забыл про маленький рисунок, который попросил нарисовать для себя. Теперь двойная буква в виде соединенных "F" и "R" темными чернилами покрывала его кожу чуть ниже рёбер справа, прямо на сантиметр выше давней "PAIN". Узнав Рюджин о том, что он всё таки ее набил, она была бы в ужасе. Феликс усмехается сам себе. Они помогают…не забывать. Он часто смотрел на первое своё тату и вспоминал маленькую Эмми. Она была единственным смыслом для него; он жил ради неё. Потом она ушла, не давая ему выбора. А позже появилась Рюджин и стала вторым его смыслом. Ты такой слабак, Феликс Ли. Он потерял их. Обоих. И ради кого теперь всё это?

***

—Собирайся быстрее, поганец, — рычит мужчина, запихивая документы в папку.— И ничего не забудь. Причиной очередного нервного срыва отца снова стал Феликс Ли. И видит Бог, он пытается изо всех сил. Руки уже трясутся в спешке, пытаясь не забыть ни один чёртов лист с акциями, договорами и прочим серьезным бредом, в котором он мало что понимает, но даже такая скорость не устраивает отца. Его никто не спрашивал, когда старший Ли сделал сына своим помощником, видимо для того, чтобы совсем не держать себя в руках и рвать и метать кого-то из знакомых. Ведь кто Феликс такой, чтобы перечить, верно? Если отец так поступает, значит, это во благо ему, да? Конечно. По его словам начало важной встречи с партнерами состоится в двенадцать дня, то есть через час. И если они опоздают, Ликсу придёт скоропостижный конец. Однако хотелось верить в лучшее, а иначе - здравствуйте, новые побои. Дело обычное, ничего нового. Почему-то его не покидает странное чувство весь путь. Он хочет сжаться до молекул, не позволяя себе ни на сантиметр сдвинуться на пассажирском сиденье до смерти дорогой иномарки, когда отец сильно сжимает в руке руль, время от времени кидая взгляд на часы. Они успеют и всё пройдёт по маслу. Мужчина заезжает в паркинг какого-то высокого здания офиса, и Феликс благодарит небеса за то, что нашлось свободное место для машины. Он старается не смотреть на отца, однако это приходится сделать, стоит ему заглушить двигатель. Скоро всё решится, думает Ликс. Старший Ли выдыхает, снова смотря на наручные часы, отмечая про себя, что у них есть в запасе целых пятнадцать минут. Удивительно, если брать во внимание тот факт, что они ехали в час пик Сеула. Звёзды сегодня на их стороне. Кажется, он даже немного расслабляется, а потому - и Феликс. Парень поворачивает голову, исподтишка изучая черты лица отца. Снова и снова. Он другой сейчас: действительно расслаблен, это видно по прикрытым глазам и откинутой голове. Но такое редкое состояние длится недолго: мужчина открывает глаза и тянется к заднему сидению, взяв в руки подготовленный портфель с документами. Он принимается пролистывать одну из папок, которые собирал сам, проверяя содержимое. Феликс абсолютно спокоен. Он забрал все листы, из тех, что ему дал отец; даже те, которые не пригодятся сегодня на встрече. Блондин думает о том, что скорее всего, минут через пять они поднимутся наверх; это время они потратят на проверку, а позже все решится на самой заседании. Там у него нет полномочий. —Где документы о перестройке здания на окраине Сеула? Что? О каких документах идёт речь? Ему ничего не было сказано о них. —Что ты смотришь на меня? Я задал вопрос,— холодно спрашивает старший Ли, резко меняясь в лице. —Я говорил тебе взять те два гребаных листа, где они?! О чем он говорит, черт возьми? Феликс слушал каждое его слово, он не мог априори что-то прослушать. Это действие приравнивается к самоубийству, а он не считает себя самоубийцей. Но те документы о которых сейчас говорит отец… В этот раз всё намного серьезнее и болезненнее. Конечно, всё потому что он провинился. Ничего ведь не происходит беспричинно? Провинился - расплачивайся. Удары приходятся по всему телу и не дай Бог, он пискнет. Он задается вопросом: лучше умереть от того, что его окровавленное тело не найдут на нулевом этаже паркинга этого крутого офиса или же сразу от тяжелых побоев? Ему сложно ответить. Но Феликс знает лишь одно - ни один человек не способен подарить ту боль, что он сейчас получает. Возможно, удары приходятся уже не кулаками, а найденной в каком-то углу ржавой железякой. Похоже на правду, на самом деле. Плевать. Его миссия сейчас - лежать и не издать ни звука. Потому как прошлые «миссии» он с успехом провалил. И совсем не важно, что ему никто не говорил о чёртовой бумажке. Бумажке, из-за которой он сейчас получает по рёбрам, слыша их треск и снова ощущая на губах кровь. Если больно - значит, ты жив. Забавно. Каково умереть от рук собственного отца? Он туманно слышит крик. Не свой. Всё происходит слишком долго, как ему кажется. Он находит время и силы для того, чтобы сесть, всё ещё ничего не понимая. Видит мигающие лампы и оголенные провода, которые наполняют их питанием; видит то, как их концы касаются крупного тела. Глаза болят от появившихся искр. И кажется, его начинает тошнить от того, что он видит. Мужчина болезненно извивается на полу, громко крича, пытаясь избавится от повреждающего фактора, однако ему ничего не поддаётся. Слишком много крови. Ликс не уверен, но кажется он замечает на чужом теле ожоги, которые изменяют всё до узнаваемости. Он не хочет на это смотреть. Желудок скручивает. Однако всё заканчивается раньше, чем он успевает отвернуться. В ушах звенит от резкой тишины; тело неподалёку теперь совсем не двигается, но Феликс не думает о том, чтобы к нему подходить. Что это? Парень оборачивается вокруг себя, уверяясь, что парковка всё ещё пуста. Ноги перестают его держать. Он сползает вниз по широкому столбу, опираясь спиной и почему-то продолжает смотреть на безжизненное тело в нескольких метрах от себя. Ему кажется, что просидел так около получаса. К прежним болям прибавились новые от неудобного положения, но он посылает эти мысли к черту. Скоро да кто-нибудь сюда спустится, заметит его и тело рядом; вызовет полицию и скорую, а дальше, как судьба распорядится, верно? Верно. Лампочки и провода. Он насчитал двадцать тех, что горели и пять, что… —Рюджин! Феликс бежит быстро, наплевав на боль. Глупый. Но почему? Разве это не просто догадка? Неужели он думает о том, что это может быть она? Почему вообще подобная мысль резко посетила его голову? Возможно, только для того, чтобы легче перенести увиденное? Потому что это бред чистой воды. Феликс Ли, ты сходишь с ума. Салют будет? —Не смей уходить, слышишь?! И почему этот парень не сдаётся? Ладно, если даже так. Если даже была бы мизерная вероятность того, что он не ошибается, вряд ли бы она не ушла бы за это время. Сколько прошло времени? Час? Это даже смешно. Самое забавно то, что он это понимает, но зачем-то продолжает обходить каждый угол. Надеясь. И он уже начинает мысленно называть себя поехавшим дураком, оглядываясь назад, чтобы понять, каждый ли угол этого мрачного места он оббежал. Парень, ты больной, серьезно. Тебе бы лучше ноги сделать отсюда, и поскорее, а ты… Его разум машет ручкой только сейчас, иначе почему он видит её? Этого ведь не может быть, да? Это просто последствия стресса или чего-то ещё, только не… Нет. Нет.Нет.Нет. Она сидит у одного из столбов, обнимая колени и смотрит на него снизу вверх. Как маленький ребёнок. Так он назвал ее однажды когда-то очень давно. —Рюджин…