Семь кошмаров Аллена Уолкера.

Кошмар первый: «Как прекрасно весь день ничего не делать, а потом еще весь вечер от этого отдыхать». (с) Тринадцать негритят Пошли купаться в море, Тринадцать негритят Резвились на просторе. Один из них утоп. Ему купили гроб. А вот и результат - Двенадцать негритят. И эта песня доставала меня с самого утра. Каждая ее строчка нещадно терзала мой еще не проснувшейся мозг и требовала купить гроб герою, решившегося на подобную шутку в утро понедельника. - Понедельник день тяжелый, - пропел Ной в моей голове, и сладко зевнув, снова отрубился, возвращаясь в прекрасный мир Морфея, в которой мне попасть - уже было не суждено. Я нервно заворочался на кровати, тем самым пытаясь показать певцу-смертнику, что он в этой комнате, по крайней мере, не один, ну, в конце концов, что, не смотря на его протяжный вой, я все еще пытаюсь заснуть. Боже и дал Бог сожителя, плюющего с высокой колокольни на чувства других людей. Я зарычал, пытаясь отгородится от назойливого шума хотя бы одеялом. Тело нещадно ломило. Каждая его клеточка требовала немедленного отдыха, напоминая, что всего два часа назад я вернулся с трудного задания. Всего три часа назад пытался достать чистую силу, уничтожая в одиночку десятки акум третьего уровня. Спать хотелось больше, чем есть, что за всю историю моей жизни было впервые. Уже один этот факт заставил бы Комуи трубить во все горны и немедленно направить меня на медицинское обследование. Да еще с Кандой успел поцапаться, стоило переступить порог Черного Ордена. И опять это злобное «Сдохни Мояши» вместо «С возвращением любимый». А ведь мы не виделись целый месяц. Думал, уеду – соскучится – станет добрее. Где там: вместо теплого приветствия – подзатыльник, вместо нежных слов – привычное «Тч», и как всегда быстрый грубый секс и резкая отмашка на любые просьбы с моей стороны - «Заткнись, тебя и так не было целый месяц». И дернул же меня черт предложить жить вместе. Надо было наслаждаться конфетно-цветочным периодом и те редкими проблесками нежности со стороны невозмутимого мечника. Хотя и нежностью это трудно назвать. Но те случаи, когда тебя зажимают в углу и страстно целуют, тот адреналин от ощущения, что тебя могут застукать другие экзорцисты и искатели вносили хоть чуточку сумасшествия в наши и так непростые отношения. А сейчас что? Он возвращается с задания и первым делом бежит к Комуи с отчетом, затем полирует до блеска свой Муген, выцеловывая каждый миллиметр холодной стали. Потом читает длинную лекцию о порядке вещей в природе. Видели - те мои грязные носки лежат не по фен Шую, и если я уж соизволил их бросить на пол, то пятки должны смотреть в сторону восхода солнца. Под конец полчаса развешивает в шкафу свой любимый черный плащ. И вот теперь этот горе-сожитель, нечего лучшего не придумал, как одним своим фальшивым голосом выворачивать наизнанку мою творческую душу. Двенадцать негритят Пошли купаться в море, Двенадцать негритят Резвились на просторе. Один из них утоп. Ему купили гроб. А вот и результат - Двенадцать негритят. Юное дарование взяло слишком высокую ноту, завывая писклявым фальшивым голоском, нещадно терзая мои чувствительные барабанные перепонки. От этого звука, на губах появилась аскома, будто я сожрал тысяча кислейших яблок. Попытка снова уснуть растаяла, будто несбыточная мечта, весело помахав мне на прощание платочком. Но проклятая гордость не позволяла так просто сдаться. Я натянул на голову перьевую подушку, зажимая вдобавок растерзанный уши руками и посылая всех нарушителей покоя в далекий путь. Отборный мат, обрушившейся на будущего исполнителя метала, заставил бы перевернуться в гробу самого Хайда*. Но на самого певца не возымело никакого действия. Кроме того этот мерзавец, начал напевать песню еще громче, умудряясь пританцовывать одной ногой в такт словам. - Юууууууууууууу, - я заныл, хватаясь обеими руками за голову и пытаясь унять усилившуюся с каждым новым па ужасную боль. – Если я просил не петь тебя в душе, это не значит что можно это делать после него. - Одиннадцать негритят, пошли купаться в море!!! – настаивал на своем великий ценитель прекрасного, и мне показалось, что последние крупицы самообладания вместе с мозгом медленно вытекают из лопнувших от напряжения ушей, разливаясь мерзкой кашицей на полу. - Да сколько можно, - я не выдержал, пытаясь выбраться из завернутого, будто в кокон, одеяла. – Да, чтоб на твою голову, которую ты так тщательно моешь каждое утро, голубь насрал; да чтоб ты до туалета не дошел и в штаны наложил; да чтоб ты упал лицом в грязь в центре города на глазах искателей…. Меня прорвало, словесный водопад разрушивший платину моего ангельского терпения, продолжал сносить все барьеры на своем пути в надежде достучаться до каменного сердца возлюбленного. В ход пошла любимая подушка, и острые коготки левой руки разорвали ее в клочья. Непроизвольно активировалась крайняя Грань, намериваясь лично «причесать» любовника так нещадно разбудившего своего хозяина в утро понедельника. - Твою ж мать, - прошептал я, уставившись на замерший около гладильной доски классический цилиндр и большое бежевое пальто. От неожиданности нога запуталась в покрывале, и я кубарем полетел с кровати, приземляясь и на так вечно измученную пятую точку, будто в замедленной съемке наблюдая, как пальто, разворачивается ко мне, демонстрируя миру вечно застывшую на лице широкую улыбку. - Мать! – пропел Граф, продолжая пританцовывать около гладильной доски с утюгом в руках. Я потер глаза в надежде, что это видение. Ущипнул себя за руку - надеясь на очередной кошмар. Но заметив, как у графа искрятся глаза, а на болезненно серой коже проступает яркий румянец – решил списать все на слабоумие. Видать мне сильно досталось от Юу, и я заработал очередное сотрясение мозга. - Мамой меня никто не называл, - продолжил Граф, вытирая розовым платочком, выступившее на глаза слезы и не обращая внимание на мое замешательство. – Впервые слышу из уст экзорциста не привычный отборочный русский мат, а такое ласковое и милое слово «Мать». Даже мои дети меня так не называют. Так уж и быть: учитывая тот факт, что ты вроде как сирота, а твоего приемного отца я превратил в Акума, плюс ко всему ты вроде как являешься 14-им Ноем, а следствии - членом нашей семьи… Продолжая лежать на полу и вслушиваться в воодушевленный монолог Графа, в мою голову постучалась первая здравая мысль. Во-первых, комната, в которой я нахожусь не моя. Во-вторых, поведение Графа явно не подпадает под отметку нормальное или стадию разрушения мира. В-третьих, как долго я буду валяться на полу в окружении сотни телефонов, демонстрируя Тысячелетнему свои трусы. Последняя мысль – подтолкнула сделать хоть какие-то действия. И я не придумал ничего лучшего, как встать с пола, зачем-то сложил аккуратно одеяло (чертов фен Шуй). Подошел к висящему в комнате зеркалу, приводя в порядок непослушные прядки, краем глаза продолжая наблюдать, как Граф мечтательно закатывает глаза, словно барышня на выданье, и комкает только что выглаженное нечто полосатое. Ной в моей голове решил все-таки проснутся и съедаемый любопытством, так и прыгал в отражение зеркала, пытаясь в свои очи увидеть происходящие. - ….можешь звать меня Мамой, - подытожил Граф, а я поперхнулся воздухом, прикрывая рукой начавший нервно дергаться левый глаз. - Не стоит. - Ну и ладно, - не настаивал Граф, снова раскладывая на гладильной доске измятое белье и принимаясь его тщательно выглаживать. – Тогда зови меня Понедельником. - Боже, какое безумное время, - прошептал в голове Ной, а тень в зеркале, сложила руки над головой домиком, имитируя крышу и ее медленное движение. – С ума начали сходить те, у кого ума то и никогда не было. Я прокашлялся, мысленно заставляя Неа заткнуться. - А почему понедельник? - Потому что сегодня понедельник. - Ну, тогда понятно. - И вообще я тут подумал, - Неа в голове громко заржал, - возьму сегодня выходной. Разрушения мира может и подождать. А здоровье надо беречь. Я вот смотрю на вас молодежь, совсем себя не бережете. Все мотаетесь, сражаетесь, ищите какое-то Сердце, носителей Чистой силы. А там и инсульт не загарами, или же смерть от Акума. У самого уже косточки на погоду ноют. Аллен давай со мной в отпуск, - закончил Граф, демонстрируя мне только что выглаженный трикотажный шерстяной купальник в бело-синюю горизонтальную полоску. - Ась? - Говорю, айда на море. Я и тебе купальничек припас, - и Граф бросил мне черную латексную тряпку. - Это че? - Я разглядывал так называемые плавки, пытаясь понять, как три полоски могут скрыть мое достоинство. - Это монокини, специально для тебя заказывал, - торжественно выдал Граф, носясь уже в одетом купальнике по комнате, успевая при этом, вытягивать штекеры с телефонов, писать записку родственникам и поправлять очки-пенсне. – Ну чего копаешься – все лежаки займут. - Заныл Тысячелетний, открывая проход и натягивая поверх пенсне солнцезащитные очки. - Я это, сгораю быстро, - отмашка видать не прошла и мне оставалось лишь медленно пятиться назад, имитируя краба, настраиваясь, чтобы успеть открыть проход в белый ковчег. -Море, море, - пел в голове Неа, намазываясь кремом для загара. - Так не проблема, - глаза графа нездорово загорелись,- у меня крем есть. Хочешь, я намажу тебе спинку? Это была последняя капля. Как я умудрился открыть проход, не знает никто. Но только мне удалось юркнуть туда, как ощутил когтистые руки Графа, схватившейся за единственный обиход одежды – мои трусы. Я рванулся вперед, Неа расстелил красную ленту в ожидании, когда я финиширую, трусы с треском разошлись по шву, оставаясь на память у семейки чокнутых Ноев. Я влетел в нашу с Кандой комнату злой, голодный, не выспавшейся и вдобавок еще и голый. Выставив вперед руки, кубарем пролетел всю комнату, останавливаясь у открытой настежь двери и тормозя носом перед черными лакированными ботинками. - Доброе утро, тупой ученик, - прохрипел обладатель перегара. А ведь утро только начиналось…