Жизнь в формате штрих-кода

Первым желанием, пришедшим ей в голову после его слов, было совершенно детское и наивное — залезть под одеяло с головой, чтобы не видеть этих глаз, которые так на неё смотрели, так смотрели! Ей опять казалось, что он видит её насквозь, что он понимает всё про её мысли, чувства, что ей от него не скрыться и не замаскироваться больше никаким внешним хладнокровием. Она с ужасом поняла, что сделает всё, что он ей скажет, что она не сможет сопротивляться ему ни в чём. Словно там, в весеннем лесу, они заключили негласный договор и скрепили его самыми прочными печатями. Да ещё и целовал он её, как никто и никогда раньше! Вот это немыслимая совершенно вещь: дожила почти что до тридцати лет и никогда такого не испытывала! Более того, даже и не подозревала, с какой ошеломляющей силой может биться её сердце и клокотать в ушах кровь. Что же это делается, люди добрые?! Мысли метались в её голове, вновь превратившись во вспугнутых растревоженных зайцев, а он смотрел и смотрел на неё, и она никак не могла собраться, никак не могла обрести свое извечное хладнокровие. Она чувствовала, что её против её воли, её желаний затягивает куда-то в темные воды водоворота, будто она опять в той неуправляемой машине летит в никуда, и бездна неизвестности просто ужасала, вся душа её противилась этому. А Платон стоял и смотрел ей прямо в глаза. Антон что-то там такое у него спрашивал, но его, видимо, тоже охватило это их обоюдное сумасшествие: на Громова Платон вообще не реагировал, он весь был направлен на неё, а больше никого словно бы и не существовало. Тут вдруг включилась реальность, и Маша очнулась, а Антон в это время говорил: — … так что дело вышло за рамки цивилизованных разборок и… Платон, ты вообще меня слушаешь? У Платона, похоже, тоже произошло небольшое отрезвление, и он, оторвавшись от созерцания Маши в одеяле, перевёл глаза на Антона. — Да. — Что — «да»? — Антон закатил глаза. — Похоже на явное сотрясение мозга! Причем у обоих! Платон взъерошил свои и без того встрепанные волосы и сосредоточенно кивнул: — Ну да, да, вечер перестает быть томным, причем, уже давно. Это с самого начала было ясно: и откуда ветер дует, и что ребята не станут останавливаться на полпути, и что игра будет серьезной. Только я не предполагал, что…, — тут он покосился на Машу, — что они заденут и… и её. Поэтому у меня предложение: из больницы я её заберу, когда выпишут, и отвезу в надежное место, где опасаться этих шустриков будет не нужно. — Слушай, это идея! Так мы хотя бы Машу обезопасим. Оба они вели себя так, словно Маша была неодушевленным предметом каким-то, вот этой прикроватной пузатой тумбочкой, к примеру. И она пискнула из-под своего одеяла: — А меня что, никто не спрашивает что ли? Вышел этот писк совсем неубедительным и довольно жалким, она вдруг страшно на себя рассердилась за это и, стараясь придать голосу твердость, уже другим тоном заявила: — Что за игры в шпионов? Что за «надежные места», что за прятки?! Вы что вообще? У меня работа, семья, жизнь… личная, в конце концов! Заявление вышло бредовым, и она внутренне ужаснулась своей слишком бурной эскападе, но слово — не воробей, и хорошую мину при плохой игре приходилось держать. Они оба, — и Антон, и Платон, — развернулись к ней и уставились так, словно впервые её видели. А потом заговорили одновременно: — Маша, это очень серьезно всё… — При чём тут личная жизнь?… После чего переглянулись и снова воззрились на неё, а Маша, усилием воли заставив себя держаться, задрала подбородок и упрямо повторила: — Я не хочу никаких пряток и никаких… «надежных мест»! Платон повернулся к Громову и негромко попросил: — Антон Сергеич, будь другом, дай мне переговорить с нашей… МарьПетровной с глазу на глаз! Тот, раздраженно пожав плечами, вышел, а Платон, дернув к себе стул, сел возле самой Машиной постели и, помолчав, спросил с легким недоумением в голосе: — Ну, ты чего? — Платон… Андреевич, не надо этих демонстративных… переговоров наедине. И заботы этой… вашей, не нужно! И никаких мест… укромных…, — на этом её фантазия по поводу отрицания всего и вся, что исходило от Платона, иссякла окончательно. Ещё в начале своей пламенной речи, как только она назвала его по отчеству, воздух между ними сгустился от напряжения, и Маша прямо физически ощутила, как Платон моментально словно бы застегнулся на все пуговицы. Она внутренне сжалась от его такой резкой реакции: совсем не так она начала говорить, и не то хотела сказать, и даже воздуху набрала, чтобы вот сейчас же всё и исправить, но он не дал ей такой возможности, поскольку услышал то, что услышал, и что-то такое там понял про себя, про неё, про них. — Я вовсе не собираюсь… ограничивать вас, Мария Петровна, в вашей… личной жизни, — при слове «личной» он еле заметно скривил губы, потом поднялся со стула и, засунув руки в карманы джинсов, сообщил своим непререкаемым тоном. — И не собираюсь насильно навязываться. И тем более — спорить с… вами. Ваша безопасность — не моя прихоть, а требование ситуации. Значит, после выписки вы переберётесь в безопасное место. На эту тему говорить больше не будем. Поправляйтесь, — с этими словами он развернулся и вышел, оставив Машу с её бурей эмоций, которые переливались через край, обжигали ей глаза выступившими слезами. Вот так! Сбежал он, видите ли! Взял и бросил её тут. А чего ты, голубушка, ждала-то? Откуда я знаю, сердито подумала Маша? Ну, он, наверное, должен был бы как-то поговорить, объясниться, сказать что-то такое, отчего они снова бы вернулись туда в их отношения — «клиент-юрист». Она даже ещё и додумать-то эту здравую мысль не успела, как в голове всплыло: такого не будет никогда, потому что это невозможно! Вернуться после их… поцелуев в весеннем лесу, после объятий, после всех удивительных, невозможных, трепетных слов, которые словно из дырявого мешка высыпались вдруг в её голове, и она все вспомнила, и ей опять стало жарко от неловкости, как же она глупо вела себя с ним сейчас! Дверь тихонько приоткрылась, и Громов, просунув голову, уставился на Машу, которая лежала с чугунной головой и полыхающими щеками под своим одеялом. — Слу-ушай, чего это ты такое ему сказала? Платон так рванул сейчас из больницы, только его и видели. Маша скривилась: — Просто я сказала, что ваши игры в Крестного отца мне… не по душе. — Чего-о? — Громов от удивления ввалился весь в палату. — Марья! Ты иногда такое выдашь, что… — Антон, я очень устала, — тихо проговорила Маша и прикрыла глаза. — Вы меня оба так достали, что сил никаких нет. Ты иди, пожалуйста, сейчас, я посплю. — Ох, Маш, в самом деле! Что-то мы переборщили. Ты спи, я пойду. Маша, не открывая глаз, кивнула и услышала, как за Антоном тихонько закрылась дверь. Слезы как по команде полились из-под ресниц, ссадины на лице снова защипало. Но переживания последнего часа видимо слишком были велики, и Маша не заметила, как уснула.