Жизнь в формате штрих-кода

Чай они пили вместе. Маша не пожелала пребывать в роли немощной больной и доплелась до кухни. Ей нравилась её кухня: небольшая, уютная, желто-красная с белыми стильными занавесками, которые она сама соорудила, увидев в каком-то журнале фасон, неожиданно очень понравившийся и подвигнувший на такой беспримерный подвиг, как рукоделие. Мама и Лиза тогда восторгались чуть не месяц талантами своей мастерицы, о чем было оповещено довольно большое количество близких и друзей. Платон осторожно водрузил перед Машей большую желтую кружку с выпуклыми ромашками на боку. Над кружкой поднимался волшебный ароматный пар, от которого вдруг защипало глаза. Платон сидел рядом и смотрел на неё, словно в ожидании, какое действие на неё окажет этот чай. Когда её состояние достигло, по его мнению, нужного уровня по шкале плюсов, он поинтересовался: — Ну что, едем? Перспектива, которая на некоторое время исчезла из её головы, вновь замаячила впереди. Последнее, что ей сейчас хотелось, — так это сползать со стула и тащиться в какие-то неизвестные дали. Она, конечно, была благодарна Платону за его такое трогательное ухаживание, но его настойчивость, с которой он собирался-таки умыкнуть её из уютного домашнего гнезда, опять всколыхнула недовольство в душе. Что-что, а такое командное отношение к себе она позволяла очень узкому кругу лиц. Платон в этот круг не входил. — Слушайте, я не понимаю, почему я должна куда-то ехать? — поморщилась Маша. — Что за глупость, в конце концов? — Маша! — Да что — Маша? Тридцать лет уж Маша! Платон долгим взглядом посмотрел на неё, потом сказал: — Вспомни, пожалуйста, тот день, когда…, когда произошла авария. К тебе на площадке подходил один человек. — Ну да, юрист из городской администрации, — кивнула она. — Громов сказал, что этот мужик сделал тебе предложение. — Ага. Руки и сердца, — хмыкнула Маша. Но Платон её веселья не поддержал: — Дело в том, что такого юриста в администрации нет. А потом… случилось то, что случилось. Он помолчал, все ещё глядя на неё с мрачной серьезностью, от которой всё Машино веселье испарилось куда-то, а в животе заворочался страх. — Надеюсь, теперь понятно, почему я хочу тебя (она ошарашено вытаращила на него глаза) … поместить в надежное место, — нашел он нужные слова, и она, покраснев, опустила голову. — Маш, — снова позвал Платон. — Давай собираться. Маша допила чай, прислушиваясь к холодку в животе, который не разогнал даже кипяток. Уже спустя полчаса она заперла свою квартиру, таившую отныне в себе потенциальную опасность, с минутку постояла, положив ладошку на холодную сталь двери. Платон терпеливо ждал, не говоря ни слова. Он с таким же терпением ждал, пока она собиралась. И вообще был столь внимательным и понимающим, что Маша непонятно из-за чего раздражалась. Хотя чего ж тут непонятного? Все дело было в том, что Маше ужасно нравились эти его заботы о ней, эти его ухаживания, даже молчал он рядом как-то так… приятно. И вообще хотелось всё бросить, прильнуть к его крепкому боку, положить голову на плечо. Она до сих пор ощущала эту теплую колючесть его щеки, к которой она невольно прижалась, когда он нёс её эти несколько метров до спальни, — таких долгих и таких коротких. И эти его руки… Нет, так совсем не годилось! Да что это такое, она все время скатывается в какой-то дурацкий неуместный романтизм. Это она-то, которая никогда не позволяла себе на работе, да, вот именно — на работе! — таких вещей! Вот от чего она и злится. Ведь не факт, что он тоже думает в одном с нею направлении. Даже скорее нет! У него, в конце концов, столько забот, у него фирма, враги, неприятели да ещё и сын! У него своя жизнь, в которой есть гораздо более интересные вещи, чем сидеть у её изголовья и сторожить её хрупкий сон! Ни о чем подобном он вообще не думает, он ей прямо об этом сообщил. Он прямой, жесткий, неудобный и неромантичный. Он — броненосец «Потемкин», вот кто он такой! Зачем он ей такой сдался-то? Здесь она опять раздражалась, поскольку ответа на этот вопрос не было. Пока она мучительно боролась со своими личными вопросами-ответами, они ехали и ехали по улицам города, и Маша вдруг отвлеклась от своих мыслей. Город летел за окном машины — веселый, нарядный в нежной вуальке распустившихся первых весенних листочков на деревьях, сияя свежевыкрашенной разметкой дорог, пестря длинноногими девушками в ярких одеждах. «Почему весной появляется такое большое количество красивых женщин? — А зимой у их — спячка!» — вспомнила она дурашливый диалог из одного старого фильма. Ей вдруг захотелось так вот ехать и ехать далеко, под слепящим весенним солнцем, лениво разглядывая заоконные картины города, стремительно меняющиеся. Когда Платон затормозил у высоченного кирпичного дома с башенками на синей крыше, её совсем разморило, и шевелиться не хотелось.

***

— Лиза, да всё со мной хорошо! — Маша произнесла эту фразу, наверное, уже в десятый раз, только в разных вариациях, в продолжение их с сестрой короткого разговора. Но Лиза всё ещё продолжала недоумевать: — Нет, но почему врач мне-то ничего не сказал по поводу этого пансионата? Может, нам все-таки приехать к тебе? Хотя Сережа сейчас в командировке, но вот дней через пять я смогу… — Лиза, уймись! Не надо никуда приезжать. Я уже через неделю и сама приеду. Платон Андреевич меня доставил со всем комфортом, какой только можно представить. — Можно подумать, мы о тебе не смогли бы позаботиться! Да мы бы тебя так довезли, куда там твоему Платону! — не унималась Лиза. — Сестренка, кончай, а? — Машина выдержка трещала по всем швам, грозя вот-вот взорваться. — В конце концов, это он нашел для меня пансионат, устроил всё. Давай тему закроем. — Ладно-ладно, умолкаю. Стёпка, между прочим, уже соскучился, — проворчала Лиза. — Да и предки вчера звонили, интересовались, куда это мы все подевались. Я, конечно, объяснила всё про твои командировки и занятость. Но ты всё же позвони им сама, хорошо? — Да, конечно, сейчас позвоню. Только избавлюсь от одной сердобольной особы, которая меня уже измучила своей заботой. — Вот она, благодарность, — ахнула в трубку «особа». — Я, можно сказать, стою на страже её приватности, забочусь о её здоровье, а она мне такие вещи выдает! Ладно, я тебе этого не забуду! Ну, все, звони родителям. И меня не забывай! Надо же, особа! — фыркнула Лиза напоследок и отключилась. Маша опустила трубку на колени и откинулась в кресле, морщась от вранья, которое она соорудила для своей неуёмной и сверхбдительной сестрички. Версия о том, что её устроили в пансионат на несколько дней, чтобы восстановиться после аварии, кажется, прокатила, Лиза, во всяком случае, ей поверила. Комната, которую ей выделил Платон в своей безразмерной квартире, была светлой, уютной и просторной. Через приоткрытую балконную дверь легкий весенний ветерок шевелил тонкие занавески из органзы бежево-золотых оттенков, с рисунком изящно изогнутых веточек сакуры, как она её себе представляла, эту самую сакуру. Она перевела взгляд на свою сумку, которую внес Платон и которая так и стояла неразобранной у двери, несколько контрастируя с умиротворённой обстановкой и напоминая о побегах, укрытиях и неприятностях. Когда час назад они поднялись с Платоном в его квартиру, она вдруг у самой двери спохватилась: что за бред? Что она делает здесь, с этим чужим мужиком? Платон, словно почувствовав её неловкость и вспыхнувшую от этого отчужденность, внимательно посмотрел ей в глаза, и она опять смешалась, как школьница под взглядом строгого учителя. Он осторожно подтолкнул её внутрь и захлопнул за ними дверь. Маша прислушалась — в квартире стояла абсолютная тишина, только едва слышно шумел город, оставшийся ниже на десять этажей. Платон стянул с плеч куртку и, не глядя на неё, сообщил: — Дома никого, так что сможешь как следует отдохнуть. — А как же …сын, он…? — Его нет. Вчера Влад улетел с бабушкой в Европу на майские праздники. У них тур на две недели. Так что, как видишь, я все предусмотрел. — То есть мы здесь будем одни? — вырвалось у неё. Наверное, это прозвучало глупо и наивно, совсем не к лицу взрослой женщине, каковой она себя считала до всех этих странных событий. Платон неожиданно развеселился и хрюкнул, иронически вздернув брови: — У, как всё запущено! Можешь не волноваться, я не претендую на твою девичью честь. Мы, кажется, договорились, что всё это делается в целях твоей безопасности. Других, хм…, целей у меня нет. Маша густо покраснела и, отвернувшись, стала стаскивать свои туфли. Вдруг совсем рядом послышался легкий шорох. Маша, вздрогнув, выпрямилась и остолбенела: посредине коридора восседал неизвестно откуда взявшийся огромный рыжий котяра и таращил на них свои желтые глазищи. Платон над её головой опять хмыкнул: — О, как это я про тебя забыл? Вот видишь, Маша, мы здесь будем не одни. Знакомься, это — Фил. — Фил? — переспросила она, продолжая разглядывать котяру, который в свою очередь, не мигая, смотрел на неё, потом басом сказал «Мяу!» — Фил, в смысле Философ, — уточнил Платон. — Почему — Философ? — машинально поинтересовалась она, будто ей до смерти было важно узнать происхождение имени диковинного животного. — Философ, потому что — Платон, — терпеливо пояснил хозяин необыкновенного кота и, подождав, пока она выйдет из столбняка и освободится от курточки, повел её в путешествие по своим королевским апартаментам. По пути он показал ей первый этаж, где располагались общие комнаты: гостиная, столовая, просторный холл, его кабинет. На втором этаже находились спальни — гостевые, детская и спальня его, Платона. Маша карабкалась по лестнице следом за своим опекуном, немного подавленная размахом «ангара», в котором парковался броненосец. Это сравнение тут же всплыло в мозгу, несколько позабытое до сего момента. Кот за ними не пошел, по-видимому, Маша его совершенно не заинтересовала. Возле лестницы она оглянулась и увидела только роскошный рыжий хвост, мелькнувший в стороне гостиной. Осторожный стук в дверь вырвал её из оцепенения, она, встрепенувшись, села ровно и, неловко сложив руки на коленях, хриплым от волнения голосом пробасила: «Да!» Платон заглянул в комнату и поинтересовался: — Не помешал? Маша мотнула головой и пожала плечами: — Нет, вы… — Маш, — поморщившись, перебил Платон. — Может, закончим с политесом? Чего все «вы» да «вы»! Ну, какие там «вы» после нашего с тобой… приключения. Знаешь, что? Давай-ка чего-нибудь съедим, а то я голодный, ужас просто! Пошли? Маша из-за снедавшей её неловкости стала усердно отказываться, Платон же, не слушая её, махнул рукой, приглашая следовать за собой, Маша неловко сползла с кресла и поплелась следом. В столовой стояла прохлада, солнце гуляло где-то на другой стороне дома. Маша опустилась на стул возле здоровенного стола с мраморным толстенным основанием и тихонько вздохнула. Стул, в общем-то, тоже мало походил на её кухонные табуретки. Это был скорее не стул, а такой мини-трон с подлокотниками и мягкими спинкой и сиденьем. Да уж, и как же это она позабыла о бесконечной любви Крутова ко всему гигантскому, большому и величественному? Домик мог бы быть и поменьше. И кот. Да и этот стол… Интересно, как его затащили сюда? Одна столешница, наверняка, весит целую тонну, не меньше. Эх, где ты, моя маленькая уютная квартирка, тоскливо подумалось ей. Она подняла глаза и уставилась в широкую спину Платона, который орудовал возле плиты, укладывая на гигантскую сковородку толстенные ломти розового мяса. Мясо немедленно встопорщилось и сердито зашипело, плюясь вовсе стороны кипящим соком, но Платон довольно ловко управлялся с ним, прижимая лопаткой к сковороде. И Маша немедленно прониклась к нему огромным уважением, позабыв о некоторых мелких недостатках, связанных с увлечением крупными вещами. В её окружении мужчины как-то не очень дружили с кастрюлями. Кухня всегда оставалась классическим женским делом. «Так, прекращай сейчас же умиляться им по малейшему поводу! Ах, ах, он ещё и кулинар. Хватит сидеть и глазеть на него овечьим взором!» Маша могла сколько угодно мысленно шпынять самоё себя, это мало помогало. Платон тем временем закончил свои кулинарные манипуляции и выложил готовые кусищи дымящегося мяса с умопомрачительной корочкой и фантастическим ароматом на два овальных блюда, каждое размером с небольшой стадион. Следом за блюдом перед Машей возникла чаша из стекла, наполненная яркими овощами, крупно порезанными, облитыми маслом и усыпанными зеленью. Зелень была не аккуратненько порезана, а так небрежно покромсана крупными клочками. Когда Платон успел ещё и нарубить овощи, Маша как-то упустила из виду. Слюна немедленно вскипела во рту, желудок встрепенулся и радостно мурлыкнул. Маша, стремясь поскорее утихомирить оголодавшее свое нутро, судорожно затолкала первый кусок в рот и даже глаза прикрыла, так было вкусно. Когда глаза открылись, она наткнулась на довольную улыбку Платона, который наблюдал за её реакцией. — Ничего? Маша с набитым ртом кивнула и снова склонилась к своему микро-стадиону. Удовлетворенный её видом, шеф-повар тоже набросился на свою порцию, как вдруг их обед был неожиданно прерван. Возле её правой ноги снова раздалось утробное «Мяу», и Фил, поднявшись на задние лапы, бухнул передние на её бедро, придавив своим немалым весом Машу к стулу. Маша вопросительно уставилась сначала на кота, потом перевела взгляд на Платона. Тот, орудуя в своей тарелке ножом и вилкой, сообщил: — Сейчас клянчить будет, проходимец. — А ему можно что-нибудь дать? Платон отправил в рот очередной кусок отбивной и пожал плечами: — Не знаю, не знаю. Мы в ответе за тех, кого приручили. Маша снова посмотрела в желтые котовьи глазищи и строго сказала: — Со стола просить нехорошо. Кот плюхнулся на все четыре лапы и выжидательно посмотрел на неё, причем ей показалось, что он изогнул бровь. «Просто одно лицо с хозяином!» — мелькнула забавная мысль. Маша вздохнула, отрезала кусок мяса, слезла со своего трона и потащила добычу кота в его миску, которую углядела слева от стола. Фил нехотя проследовал за ней, наблюдая за её действиями, потом снова мяукнул и только после этого аккуратно и неторопливо сжевал то, что выклянчил. Маша вернулась за стол, а Платон заметил: — Ну, вот, кажется, тебя признали за свою. А ты боялась. — Я не боялась, — буркнула Маша, запихивая в рот кусок ярко-желтого перца. — Не ври, боялась, — убежденно заявил Платон. — И зря, между прочим. Никто здесь тебя уж точно не обидит. Так что давай договоримся: ты у себя дома. Делай, что хочешь, отдыхай, приходи в себя, я постараюсь тебе не мешать. Что касается Фила, сама с ним договаривайся. Чаю хочешь? — неожиданно перепрыгнул он на другой предмет, пока Маша выслушивала его «руководящие указания». — Да. Нет! — сбилась она. — Воды можно? Минеральной. — Воды-ы? — с сомнением протянул Платон и полез в свой необъятный холодильник, из недр которого возвестил через секунду. — Можно! После обеда Маша, немного приободрившись, отогнала Платона от мойки и вымыла посуду. Платон хмыкнул и после того, как тарелки улеглись на рифленую сушилку на раковине, заметил, что для этих целей есть посудомоечная машина. «Для трех тарелок?» съехидничала Маша, но Платон, не поняв сарказма, утвердительно кивнул и позвал её в гостиную к телевизору. Там они минут пятнадцать посидели на роскошном диване «платоновских» размеров и посмотрели какие-то новости, обмениваясь малозначащими репликами. Потом Платон, который все это время о чем-то сосредоточенно думал, энергично поднялся и сообщил, что ему нужно ехать. Маша от неожиданности в первый момент даже огорчилась, что он уходит, но во второй даже обрадовалась. От еды её разморило, и она уже пару минут размышляла, как бы это половчее смыться в свою комнату (о, господи, она уже стала «своей», давно ли?) и немного полежать. Фил развалился в самом центре стильного светло-бежевого ковра и даже ухом не повел на сообщение Платона, только толстый пушистый хвост взметнулся и бухнулся опять, словно кот помаячил прощальным вежливым жестом вслед своему хозяину.