Жизнь в формате штрих-кода

Она проснулась как от толчка и в первый момент не поняла, где находится. Через приоткрытую балконную дверь долетал мерный шум города, веточки сакуры на занавесках все так же легонько подрагивали, и она, наконец-то, вспомнила: Платон! Маша прислушалась: в квартире стояла тишина. «Ещё не вернулся». Смесь противоречивых чувств, — облегчения и недовольства, — вспенилась в животе, и она полежала, глядя в потолок, пытаясь переварить этот коктейль. Телефон на столике закряхтел и выдал порцию призывных трелей. Маша вздрогнула, дотянулась до трубки и нажала на отзыв. — Маша? — Да, — голос ещё не проснулся, и «да» прозвучало, будто хрип неисправного водопроводного крана. — Это Платон. Ну, как у тебя дела? — Да никак. — Эта реплика показалась ей невежливой, и она пояснила. — Я спала. — О, я тебя разбудил? Прости. — Нет, не разбудил… — Хорошо. Я позвонил сказать, что задержусь, чтобы ты не переживала. — Я не переживаю. И вы… ты не обязан передо мной отчитываться… — Да уж, кажется, это получилось ещё более невежливо. Она снова попыталась поправить дело. — Я хочу сказать, можно было и не звонить. Платон помолчал, потом буркнул: — Ладно, извини. Пока. — Пока. В трубке вовсю пиликали гудки отбоя, а Маша все слушала и слушала. Сердце постепенно замедляло своё бешеное трепыхание: вот что значит спросонья подскакивать к телефону! Ну, конечно, да, это из-за телефонного звонка, из-за того, что она резко поднялась, не проснувшись, а вовсе не из-за… не из-за того, что позвонил Он. Увещевания не помогали. Она поморщилась от недовольства собой и, затолкав трубку в карман брюк, поплелась вниз к единственному живому существу в огромном доме. Фил сменил ковер на кресло и принял немыслимо фривольную позу, выставив к небу свое нежно-белое пузо и задрав за голову лапы. Он приоткрыл глаз на вошедшую Машу и лениво муркнул басом. Видимо, в переводе с кошачьего это означало: «Пришла?» — Пришла, Фил, — со вздохом подтвердила Маша. — Ты уж извини, но я здесь немного поживу. Твой хозяин так решил. Он вообще всё решает сам, ну, ты же знаешь, какой он. Нас он не очень-то спрашивает. Кот, открыв уже оба желтых глаза, внимательно слушал её и не спешил ни соглашаться, ни протестовать. Маша пожала плечами и отправилась на прогулку по чертогам Платона. Фил нехотя поднялся и, мягко спрыгнув со своего королевского ложа, побрел за ней, всё так же внимательно наблюдая за её передвижениями. Как это у него получалось, Маша не понимала, но чувствовала, что он поглядывает на неё свысока. Спустя некоторое время, она добралась до библиотеки и зависла возле полок с книгами надолго. Причем так надолго, что когда она оторвалась от раритетного, с ятями, «Трехсотлетия дома Романовых», день за окном собрался отправиться на боковую, чтобы уступить место уже выглядывающей из-за горизонта круглолицей румяной луне. Маша затолкала книгу на место и вернулась в гостиную. Платон всё ещё отсутствовал Опять неприятное чувство неловкости зашевелилось под ложечкой. Он, скорее всего, снова злится на неё. Наверное, она слишком сурово обошлась с ним, не нужно было так обрывать аттракцион искренней и душевной заботы об её спокойствии. Маша сердито нажала на кнопку дистанционки, и телевизор радостно замурлыкал: «Котэкс» помнит о вас!» «Котекс» -то может и помнит, а вот Платон явно забыл», незамедлительно просвистело в голове. Фил материализовался у её правой ноги и стал усиленно тереться лобастой головой, едва не сталкивая с ног. Маша опустилась на корточки и почесала котяру за ухом, задев, видимо, потайную волшебную кнопку, от включения которой Фил заурчал утробным басом и с удвоенной силой стал отираться об её ногу. — Вот видишь, что с людьми делают черепно-мозговые травмы? Во-первых… ну, во-первых, люди начинают разговаривать с котами. Хотя, с кем же тут ещё и поговорить, как не с тобой? Во-вторых, — Маша вздохнула и призналась. — А во-вторых, люди неожиданно впадают в какое-то ненормальное состояние, начинают раздумывать над каждым словом, действием и вздохом. Вздрагивают от каждого звонка, пыхтят в трубку и трясутся в лихорадочном ознобе. И, в-третьих, эти травмированные люди за каким-то чертом волокутся за озабоченными вопросами гражданской обороны личностями и сидят у подножия этих самых личностей, преданно глядя им в рот! Ну? Можешь ты представить нечто подобное? — Фил сосредоточенно толкался лобастой головой в Машину руку и не собирался, похоже, поддерживать разговор. Маша фыркнула: — Эх, ты! Весь в своего драгоценного хозяина. Никогда не поймешь, чего у тебя на уме. Телевизор радостно надрывался уже по поводу желто-полосатых людей, озабоченных одним — бесконечным трепом по телефону. Маша скривилась, поднялась с корточек и, развернувшись практически уткнулась лбом в трикотажный живот Платона, который, как и недавно Фил, материализовался едва ли не из воздуха в собственной гостиной. Платон от неожиданности охнул, а Машу бросило в жар. Краска немедленно разлилась по её щекам, причем в количестве, которого хватило бы для покраски пары-тройки стен, да ещё и в два слоя. — Я… Прости… те. — Прощаю. Я гляжу, у вас тут полная любовь и прочая морковь? — хмыкнул он, оглядев жмурящегося от удовольствия Фила и пламенеющие щеки Маши. — Ну… да. Мы тут некоторым образом… подружились. — Вижу. Хотя мне показалось, что… что ты не очень-то довольна. — Нет! Всё замечательно! — Пожалуй, она слишком заспешила загладить все свои прежние промахи. Платон с удивлением наблюдал за ней, потом предложил: — Ну, тогда пошли. — К-куда? — Развлекать тебя стану, — пояснил он в ответ. — Не всё же Филу отдуваться. Маша с опаской двинулась за ним следом. Они опять поднялись по лестнице, там Платон открыл ещё одну дверь и показал очередную лестницу, спрятанную за этой дверью. — А там что? — Там? Там крыша. Пойдем? Они выбрались на крышу, которая была превращена в небольшой уголок для отдыха. Под навесом там стояли три плетеных стула с круглым, плетеным же столом. По краям у затянутых зеленой металлической сеткой ограждений стояли небольшие кадки и длинные ящики для цветов. У самого края крыши, где не было зеленой сетки, стояли два шезлонга, и здесь открывался потрясающий вид на вечереющий город, где уже повсеместно, насколько хватало глаз, загорались разноцветные фонари. С одного бока импровизированная решетчатая ограда отделяла этот уголок от соседнего, точно такого же, пустующего сейчас, в этот теплый весенний вечер. — Вот. — Платон неловко повел рукой. — Здесь можно гулять, дышать и… вообще. Чай пить, например. Ну, или ещё чего. — Здо-орово, — только и смогла выговорить Маша. От простора, огней, далеких гор, теряющихся в наползающих сумерках, у неё даже дух захватило. Небо, распростершееся над нею, било все мыслимые рекорды по количеству синих оттенков: от нежно-голубого на западе, куда укатился горячий колобок солнца, до густого, почти черного, на востоке — Погоди, я сейчас, — Платон исчез в проеме двери, ведущей вниз, а Маша подошла к самому краю, где стояли шезлонги. Она и думать забыла о какой-то там неловкости, скованности. Волна чистого удовольствия от созерцания открывшегося перед ней грандиозного вида смыла всю шелуху тревог нынешнего дня и вечера. Она словно летела над городом, одна во всем мире, и вздрогнула от прозвучавшего за спиной голоса вернувшегося Платона. — Ну что, понравилось? Она закивала головой, не оборачиваясь, а он аккуратно придержал её за плечи: — Тихо, не улети только. Я знаю, как здесь, на крыше,… э-ммм, крышу сносит от восторга, — скаламбурил и усмехнулся. Маша с готовностью подалась к нему, не испытывая никакой неловкости и вообще позабыв, что с ней рядом человек, которого она так боялась ещё несколько минут назад, который действовал на неё столь странным образом, что с ним она вдруг превращалась в девчонку, неловкую и нелепую, как ей казалось. Сейчас все это настолько было далеко от неё, и она просто стояла, просто смотрела, просто дышала. Они простояли так ещё некоторое время. Сколько именно — Маша ни за что бы не ответила. Потом Платон негромко сказал у самого её уха: — А я вина принес. Будешь? — Ещё бы, — тоже негромко ответила она, находясь под впечатлением от увиденного. Он отпустил её плечи, и она вдруг тут же немедленно замерзла и обхватила себя руками. — Ты садись в шезлонг, — Платон уже подходил к ней с пледом, уже укрывал, поправлял и укутывал её. «Бог ты мой, ну каким же он может быть хорошим!» мысленно застонала она и иронично заметила: «Держись, Маша, крейсер идет на абордаж!» Крейсер, наклонившись, протянул ей фужер с вином и заметил: — Вино лёгкое, так что тебе будет даже полезно для общего укрепления. Потом он опустился на рядом стоящий шезлонг, и они замолчали надолго. Молчание это было вовсе никаким не тревожным, а, напротив, приятным, расслабляющим, домашним. — Так бы сто лет сидеть, — вдруг вырвалось у неё, и Платон усмехнулся: — Странно, я тоже об этом сейчас подумал. Она перевела на него глаза и столкнулась с его взглядом, от которого целая куча мурашек всех размеров помчалась по её плечам. Он смотрел на неё. Улыбка просвечивала легким, еле уловимым намеком, посверкивала искорками в зрачках и уголках глаз, прячась там, внутри и не выливаясь наружу.