Жизнь в формате штрих-кода

«Ну, и что ты психуешь? В чём проблема?» «Нет, конечно, какие тут проблемы?! Просто Верочка Львовна вчера, наверняка, позвонила своему обожаемому сыну и уже выяснила, что ты — никакая не Платошина подружка, чем и была интересна, а вовсе даже постороннее существо!» Маша немедленно вообразила в самых сочных красках, как Вера Львовна открывает дверь и светским тоном предлагает визитерше отправляться куда подальше и забыть сюда дорогу. Ну, или нет, не так, ещё хуже: её вежливо приглашают к столу. И они сидят минут двадцать, разговаривая вежливыми голосами на отвлеченные темы, после чего вежливая хозяйка дома поднимается, вежливо давая понять гостье, что она, Маша, может катиться на все четыре стороны. Ну, или на восемь. Или даже на шестнадцать — есть ведь в моряцкой навигации ещё такие двойные, тройные направления: норд-норд-ост там, ну или зюйд-зюйд-вест, на худой конец. После этих мыслей Машу сдувало с кровати, она неслась на кухню заваривать чай, который выпивала громадными глотками и опять плелась в постель. Уснуть опять же не удавалось, поскольку выпитое немереное количество чаю гнало её в туалет. После ночного курсирования по квартире проснуться Маше удалось только в одиннадцать. Перед этим ей приснился сон, что она опоздала к Вере Львовне, и та, с недоумением оглядев примчавшуюся Машу с ног до головы, ледяным голосом спросила: «Вы кто, девушка, я не помню!» И Маша поняла, что она опоздала не на час, не на день — она опоздала на несколько лет. Ужас вырвал её из мучительного сна, и она долго сидела, не понимая, на каком она свете и на какие ещё встречи безвозвратно опоздала. Потом увидев, что если она так и будет сидеть, то сон непременно станет явью, а этого ей не хотелось, соскочила с кровати и побежала собираться. Подходя к дому Веры Львовны, Маша купила у какой-то бабульки букетик садовых цветов, посчитав, что будет хорошим тоном прийти не с пустыми руками. Вопреки её предубеждениям, навеянным, несомненно, ночными размышлениями и дурацким предутренним сном, Вера Львовна встретила её очень даже приветливо, цветам обрадовалась, Машу потащила в комнаты, где, взяв инициативу в свои руки, обрушила на неё кучу всякой информации о своей поездке, сопровождая все это демонстрацией янтаря, который ей посчастливилось найти на берегу моря, с показом фотографий её на фоне всяких достопримечательностей в компании жизнерадостных женщин и мужчин элегантного возраста. Затем наступило время того самого легкого пирога со взбитыми сливками, который вызвал вчера у Маши такой взрыв эмоций. Во время чаепития Вера Львовна благосклонно уступила трибуну Маше и выспросила у той буквально все: о ней самой, о её работе, о родных, о её увлечениях. Маша даже, расхрабрившись, рассказала несколько довольно забавных и курьезных историй из своей юридической практики, которые её собеседницу здорово развеселили. В общем, время промчалось стремительным экспрессом, и Маша, спохватившись, заторопилась: ей надо было ещё успеть к родителям за город — отвезти продукты и кое-какие садовые инструменты. Вера Львовна с воодушевлением пригласила Машу бывать у неё почаще и «развлекать старушку», на что Маша горячо запротестовала: дескать, старушек развлекать будет крайне проблематично, поскольку никаких старушек она здесь что-то не увидела. Расстались они, очень довольные друг другом, причем обоюдно, как показалось Маше. И только дома, встав под душ, она вдруг осознала, что о Платоне не было сказано ни единого слова.

***

Отношения с Верой Львовной к немалому удивлению Маши одним сеансом обеда с пирогом не ограничились. К тому же жила она неподалеку от нынешнего Машиного пристанища. Пару раз Маша забежала к своей новой приятельнице по её просьбе после работы. Та хотела спросить совета сначала по поводу новых штор, потом — по поводу каких-то юридических тонкостей в пенсионном законодательстве, которые Вере Львовне непременно нужно было выяснить именно у Маши. В конце следующей недели Вера Львовна снова позвонила с просьбой «забежать вечерком на ужин, если Машенька не занята», и Маша пообещала закончить поскорей все свои дела. Вера Львовна встретила её в неизменно хорошем настроении в окружении удивительных ароматов, доносящихся с кухни (там по уверениям хозяйки их дожидалась форель, запеченная в фольге), но перед этим, усадив Машу в кресло, с заговорщическим видом удалилась, а вернувшись, вручила ей два билета на популярнейший спектакль в театре Пушкина. — Маша, вы непременно должны пойти. Я, к сожалению, не смогу, а дать пропасть таким билетам — это преступление века, вы согласны? Вижу, что да. Итак, эти билеты — ваши. Я надеюсь, вам есть кому передать второй билет, не так ли? Уши загорелись так, что Маше показалось — они сейчас вот-вот возьмутся пламенем, и потушить их вряд ли будет возможно. Она поднялась, оправив юбку, пригладила волосы: Вера Львовна с легкой улыбкой наблюдала за её взволнованными действиями. — Вера Львовна, я… дело всё в том…, дело в том, что я…. что мы… — Маша, Маш, ну, что вы как на параде, — с непередаваемой интонацией протянула Вера Львовна, продолжая улыбаться. — Вы волнуетесь? Напрасно. Вы, наверное, хотите сказать, что вам не с кем пойти в театр, так? Маша замотала в отчаянии головой и выпалила: — Нет! Вера Львовна, я не сказала вам… Дело в том, что мы с …Платоном, мы не …, не встречаемся больше. Простите, я должна была сказать сразу, а я… — А вы промолчали, и в итоге у нас с вами завязались, так скажем, отношения. По-моему, это того стоило. — Вера Львовна прошлась по комнате, потирая руки, потом решительно остановилась перед Машей и скомандовала. — Значит так: мы с вами идем на кухню, и вы обо всём мне рассказываете. Если захотите, конечно. Маша кивнула головой и, выбравшись из кресла, поплелась за Верой Львовной. Неожиданно накатило дежа вю: вот так же и в тот злополучный день она шла за этой уверенной в себе дамой и тоже на кухню. Там, под форель и бутылочку коньяка Маша поведала историю своего бесславного разрыва с человеком, которым она была уже столько времени больна. … — И он мне сказал, что хочет жить со мной. А когда я спросила о любви, то он… в общем, он сказал, что он уже любил однажды, а ко мне у него этого чувства нет. Я понимаю, как это звучит, и понимаю, что я романтичная дура, но я отказалась, потому что… жить без любви я не стану, я бы не смогла, вот… Вот, все, — и она замолчала, выдохшись и истратив на этот монолог просто годовой запас душевных сил. Коньяк иссяк ровно наполовину и успешно поспособствовал нарастанию накала откровенности у Маши. Вера Львовна сочувственно кивала рассказчице и по окончании её повествования иронично хмыкнула и пробормотала себе под нос: — Значит, он заявил, что уже любил, и вторая серия не предусмотрена? М-да, я и не подозревала, что мой обожаемый Платоша — такой болван. — Чего это он — болван? — запальчиво выкрикнула Маша — коньяк внутри неё развернул грудь колесом и разбушевался. — Да то! Если хочешь завлечь любимую женщину, нужно врать, врать и ещё раз врать! — коньяк вместе с Верой Львовной полез на баррикады — она лихо опрокинула бокал с остатками тягучей жидкости. — Вера Львовна, ну, что вы такое говорите-то, — укоризненно качнул коньяк Машиной головой. — Он, наоборот, признался, что был честен со мной. И ещё. Я же вам сказала, что о любви речь не шла, — какая уж там любимая женщина? — Ну-у! Мало ли, что он там наговорил! Машенька, ты меня удивляешь, честное слово. Мне, безусловно, приятно узнать, что моя юная подруга — столь девственна и невинна, но, солнце, всему же есть предел. Значит так, слушай сейчас и не говори, что не слышала. — Вера Львовна вновь наполнила бокалы и, подавшись вперед, с заговорщическим видом начала. — Я вообще потеряла уже надежду когда-нибудь увидеть рядом с Платошей кого-то ещё. А тут приходит Наталья Михайловна и говорит: Вера Львовна, дорогая, Господь услышал ваши молитвы. Я тут же вытащила полное собрание моих молитв и попросила её указать, какая из них привлекла высочайшее внимание. — Вера Львовна всплеснула руками. — Ой, Маш, перестань смотреть такими глазами, это была шутка! Ну, значит, Наталья все мне рассказала: дескать, появилась в доме Платоши чудесная девушка — милая, скромная, красивая… Так, краснеть прекращай! Вот. Я тут же — фюить — и к сыну. И — какое совпадение — приходишь ты! Я, кстати, сразу поняла, что ты — именно та, которую я и ожидала увидеть. Но, — голос Веры Львовны упал до шепота, — но самое интересное случилось, когда пришел мой дорогой сын. — И что же случилось? — Маша и коньяк были в нетерпеливом ожидании. — Я занялась любимым девчачьим делом, — гордо провозгласил коньяк голосом Веры Львовны. — Ты знаешь, какое любимое девчачье дело? — Ну, н-не знаю. Целоваться? — Маша, — коньяк во главе с Верой Львовной покатился со смеху, — мне нравится ход твоих мыслей, но сейчас не об этом. — А о чем тогда? — Не знаю, были ли в твоем детстве такие, знаешь, анкеты: любимый цвет, любимое блюдо, любимое имя юноши? — Допустим, а п-причем…? — Ну, Маш, ну анкетирование, оно же — тестирование. Когда пришел Платоша, я не смогла отказать себе в удовольствии и сказала волшебное слово «Ма-ша». — И — что?! — Всё! — Вера Львовна с победоносным видом откинулась на спинку стула, а коньяк сделал стойку на руках. — Я его расколола на раз! Более влюблённого мужчины мне не доводилось видеть, а скажу тебе по секрету, прожила я немало, и мужчины мне встречались вся-а-кие, поверь мне. И ещё, дорогая. Хотя у меня и не очень лестное мнение о мужчинах в …хм, определенных межличностных делах, — (коньяк был страшно горд, что смог пройти тест на сложное слово), — но все же, Платоша — мальчик с головой, и как-то мне слабо верится, что он в таком откровенном разговоре никак себя, хм, не выдал и не попытался… Что? Маша в этот момент, ахнув, взялась за щеки. Вера Львовна удовлетворенно кивнула: — Та-ак. Замечательно. Я так и знала! — Вера Львовна, я же… Я после этих его последних слов ни о чем думать даже не могла, но ведь он говорил мне… Он столько говорил мне! И, да, это, кажется, было п-про… любовь. Но как же я… Как же я это не услышала-то? — Хм, милая Маша, это же классика! Ещё Штирлиц утверждал, что запоминается всегда последняя фраза. Ну, что ж, по крайней мере, я рада, что не ошиблась в своем любимом и единственном сыне. Маша завозилась, пытаясь выбраться из-за стола, но Вера Львовна её остановила: — Скажи мне, пожалуйста, дитя мое, куда это ты собралась? — Ну, как же! Я ведь так виновата, это же уму непостижимо! Я здесь так мучаюсь, а ведь и он там, наверное, мучается… ужас какой-то! Я должна непременно это исправить! — Ты прямо сейчас собралась исправлять ситуацию и спасать мир? У меня другое предложение. Давай для начала изучим вот этот чудесный прибор — часы. — О, господи, уже половина первого?! — Да, моя дорогая, так что давай оставим спасение мира на утро. И ещё: поверь моему опыту, тебе лучше переночевать у меня. — Что вы, Вера Львовна, я прекрасно доберусь, здесь недалеко… — Маша! Или я иду провожать тебя, а потом ты должна будешь проводить меня, или мы никуда не идём и ложимся спать. — В-второе, — кивнула Маша. Через четверть часа, едва коснувшись головой подушки, она уже спала глубоким сном без сновидений.

***

Утро было настолько тяжким, что поднял с постели Машу только звонок её строителя с известием, что он практически закончил. Маша осторожно выбралась из-под одеяла, натянула юбку, чуть измятую блузку разгладила ладошками на себе, потом, стараясь не качнуть головой, выползла в коридор, где наткнулась на необычайно бодрую Веру Львовну. — Маша, с добрым утром, как ты себя чувствуешь? — На все вопросы — нет, — прохрипела та. — И утро не доброе, и я себя чувствую не хорошо. Вера Львовна, спасибо за приют, мне пора. — Куда тебе пора, ты ужасно выглядишь. Предлагаю тебе сейчас же вернуться в постель, а я приготовлю замечательный бодрящий напиток. — О нет, только не о еде, — взмолилась Маша. — Мне пора идти, меня там ждёт строитель, и если я не приду, он опять натворит дел. На мгновение ей показалось, что Вера Львовна задумалась, но уже в следующий момент она решительно повела Машу на кухню и, усадив к столу, через пару минут поставила перед ней стакан со странным содержимым. — Пей! — Господи, что это? — Маш, не спрашивай. Просто закрой глаза и… Что Маша и сделала. К её удивлению ей вскоре здорово полегчало, и она уже довольно бодро выбралась из квартиры. Вера Львовна удержала её в дверях и сказала: — Машенька, я хочу пригласить тебя к себе в следующую субботу. — Ну конечно, если ничего не случится, я буду у вас, — улыбнулась та. — Отлично. Только не в двенадцать, а в два. Ты сможешь? — Я постараюсь, Вера Львовна. — Маша, дело в том, что у меня… А, нет ничего, до встречи, дорогая. — Всего хорошего.