Жизнь в формате штрих-кода

— Мамуль, мы закончили там, — Маша швырнула на тумбочку бейсболку и устало опустилась на стул возле двери. Матушка возлежала в подушках на диване, замотанная специальным шарфом из собачьей шерсти, намазанная каким-то сильнодействующим кремом и напичканная обезболивающими, которые не слишком успешно выполняли свои функции — радикулит постреливал без перерыва. — Закончили? Ну, какие же вы с отцом молодцы! — встрепенулась страдалица и попыталась встать. — Машенька, я сейчас вам чаю… ох! — меткий выстрел радикулита не позволил мамуле осуществить задуманное, и Маша, сорвавшись со стула, помогла той опуститься обратно на подушки: — Мам, ну куда ты скачешь так резво? Тебе лежать надо, я сейчас сама приготовлю. — Отец баньку-то растопил? Вам бы помыться после работы. — Растопил, мамуль. — А Лиза не звонила? Когда они подъедут? — Звонила, через полчаса будут. Ну, ладно, — Маша поднялась со стула, — я поставлю картошку вариться, а ты не вздумай вставать, слышишь? А то мы тебя из садовых начальников уволим и выселим в город. — Да я и так уже уволенная, лежу тут, как спящая царевна, — проворчала мамуля, покряхтывая от стрельбы в пояснице. — А картошку на слабый огонь переставь, как закипит, а то разварится! — крикнула она вслед дочери. — Мам, мне уже тридцать лет, и картошку сварить я как-нибудь осилю, — пробурчала Маша себе под нос. Уже потом, когда приехали Лиза с Серёжей и Стёпкой, когда отец прибежал сказать, что уже можно первому идти париться, и пусть идет Стёпка, пока не так жарко в бане, когда следом за Стёпкой и все попарились от души, когда уже солнце отправилось в свою колыбель за частоколом елок в ближнем лесу, а на небе рассыпался ежевечерний мешок со звездами, когда Маша, наконец, накрыла ужин, когда мамулю с великими предосторожностями переместили в старое уютное кресло за стол, когда налили по первой, и наступило то приятное расслабленное состояние, какое бывает в теплый вечер последних дней весны, — только тогда Маша, наконец, ощутила, как свалился с её затылка металлический обод, который держал её своими жесткими щупальцами весь этот трудный и долгий день.

***

На следующий день все, кроме Маши, поднялись на удивление рано. Лиза сменила сестричку на кухне и настряпала гору блинов. А Маша даже ничего не слышала и проснулась только, когда Стёпка был отправлен к тетушке, где, не церемонясь, взгромоздился к ней на кровать и взял за щеки ладошками, и чмокнул в нос, и Маша спросонья захохотала от щекотки теплых Стёпкиных пальчиков и уже сама спрыгнула с кровати. Завтрак был поздний, уже в одиннадцать часов, почти обед, и все, разнеженные, лениво расползлись по своим делам. Отец что-то там опять колдовал над яблонями, Стёпка, вытащив из сарая велосипед, унёсся с соседским мальчишкой наперегонки, Лиза с Сергеем взялись прилаживать на веранде новую полочку под цветы. Мамуля, немного оправившись после вчерашнего приступа, осторожно передвигалась по веранде и давала ценные указания вешателям полочки. Маша же взяла плед, книжку и поплелась на укромную лавку в глубине сада. Она, кажется, задремала и проснулась от того, что её громко позвали. — Маша, Маш, телефон! Иди же сюда, Машенька! — мама и Лиза звали её наперебой, она выпуталась из пледа и, отшвырнув книжку, побежала к дому, пригибаясь от растопыренных яблоневых веток. Звонила Вера Львовна, и Маша с неудовольствием вспомнила, что пообещала приехать сегодня к двум. Мама Платона была дамой непреклонной, один в один — ее обожаемый сын, и Маша неожиданно для себя согласилась на визит, хотя только минуту назад собиралась увильнуть. Всё её семейство с недоумением наблюдало, как их дочь, сестра и тетушка лихорадочно собирает вещи в сумку, торопливо извиняясь за свой неожиданный побег, садится в машину и, пообещав вернуться как можно скорее, уезжает прочь. Поскольку дороги в город были свободны, — машины плотной вереницей ползли навстречу ей, из города, — Маша совсем скоро была дома. Она быстро переоделась, привела в порядок голову, поработала с лицом и, осмотрев себя в зеркале, осталась довольной. Она всегда старалась приезжать к Вере Львовне в более-менее парадном виде, поскольку та была просто образцом ухоженной женщины без возраста. Возле дома Веры Львовны Маша посмотрела на часы — оказалось, что она приехала на полчаса раньше намеченного времени. «Может быть, её нет дома? И чего ты так торопилась? Ведь сказали тебе — к двум», — упрекнула она себя и нажала на кнопку звонка. На её счастье за дверью послышались шаги, замок лязгнул, она вздохнула с облегчением и… остолбенела: в проеме возник Платон собственной персоной.

***

При виде Маши глаза его расширились, он даже немного отшатнулся: — Ты…? Откуда ты здесь? Она от неожиданности тоже едва не шарахнулась прочь от этой двери, но, сжав зубы, удержалась на месте, только чуть побледнела: — Здравствуй, Платон. Я к Вере Львовне. — К Ве…? — он, похоже, оправился от первого шока и крикнул вглубь квартиры. — Мам, к тебе пришли. Маша, — уточнил он уже тише, уставившись на неё. — Машенька! — Вера Львовна уже бежала ей на подмогу. — Заходи, дорогая, у нас небольшой праздник! — Вера Львовна, я… Простите, но я никак не могу! — Маша потихоньку отступала назад. — Я заехала сказать…, я приду в другой раз. — Нет, Маша, останься, я прошу тебя! Ты меня огорчишь. Давай, заходи, подключайся, мне надо помочь, а то этот, с позволения сказать, юноша ничего не смыслит в сервировке парадного обеда. — Слушайте, дамы, а что происходит? — Платон попытался вклиниться в их разговор. — Платон, что ты стоишь, приглашай Машу в дом! Я — на кухню, у меня там, кажется, пирог горит, — Вера Львовна уже убегала, бросив их разбираться со всеобщим конфузом. Маша все пятилась, но Платон не стал дожидаться, пока она окажется вне пределов досягаемости. Протянув руку, он просто-напросто втащил её в квартиру и с грохотом захлопнул входную дверь. На короткую секунду ей вдруг показалось, что он сейчас её поцелует, глаза его полыхнули таким жаром и марсианским притяжением, что она невольно потянулась к нему, но тут же, опомнившись, вырвалась и сердито прошипела, одергивая блузку, съехавшую немного на сторону от его решительных действий: — Что ты себе позволяешь? — А что я себе позволяю? — нахально поднял тот брови. — Ты ведь пришла в гости? Ну, так вот и заходи. Она, секунду помедлив, решительно сбросила обувь и подняла на него глаза — Платон пристально наблюдал за её действиями. Голос Веры Львовны заставил их обоих вздрогнуть: — Платоша, Маша, вы где там потерялись? Машенька, мне нужна твоя помощь! Она рванула на зов с великим облегчением — температура накаливания возле двери достигла максимальных пределов, и находиться рядом с предметом своих мыслей было опасно. Возле стола Вера Львовна колдовала над только что вынутым из духовки пирогом, выкладывая его на красивое белоснежное блюдо с золотистой каймой. — Так, дорогая, в шкафу — салфетки, в верхнем ящике — вилки и ножи, все это неси в гостиную, разложи возле тарелок. — Вера Львовна…, — попыталась прорваться сквозь частокол просьб Маша, но неудачно. — Машенька, солнышко, у меня катастрофически мало времени, гости практически уже на пороге, поэтому все разговоры — потом, ага? — Какие гости? — ошарашено пролепетала та. — Дело в том, — Вера Львовна отбросила в сторону прихватку и варежку, — что у меня сегодня день рождения. — Но почему вы мне не сказали? — Хм, а зачем? — Вера Львовна внимательно посмотрела на Машу. — Чтобы ты в очередной раз струсила? — Но… — Скажи, пожалуйста, ты съездила к Платону? — Нет. — Вот! — указательный палец назидательно взметнулся вверх. — Он сам приходил ко мне на работу, и мы поссорились вконец, — злым шепотом рявкнула Маша. — О, господи! Ну, ничего доверить нельзя, — всплеснула руками Вера Львовна. — Так, ладно, Маш, мы разберемся с этим позже, о`кей? — О`кей, — обреченно пробормотала та и полезла за салфетками. В гостиной стоял довольно большой стол, накрытый кружевной роскошной скатертью с узорчатой вышивкой по краю, украшенной алыми витыми кистями по углам. Маша машинально стала раскладывать салфетки и столовые приборы рядом с уже стоявшими по кругу тарелками, а мысли же её в это время бродили за пределами гостиной: где-то там, в глубине квартиры, злился на неё Платон. То, что он был зол, у неё не вызывало никакого сомнения. У неё даже вся кожа болела, когда она представляла его сердито нахмуренные брови и выдвинутый вперед подбородок. Конечно, он решил, что она за ним бегает! А ведь нет ничего ужаснее, чем назойливая бывшая, уж она-то это хорошо помнит. Только в качестве назойливого бывшего выступал её тогдашний «друг сердешный» Она прекрасно помнила, как это было неуместно, неловко, попросту, противно. И вот, поздравляю, в этой роли впервые на арене — Мария Муромцева, Рашен Федерейшн, черт бы побрал всё на свете! «Ладно, ничего, я сейчас накрою на стол, помогу, чем могу и — сбегу подальше отсюда: от Платона с его бровями, подбородком и злостью на меня и от его изобретательной матушки». — Картина маслом — пророкотал у неё за спиной материализовавшийся из воздуха объект её размышлений. Маша, вздрогнув, едва не уронила оставшиеся вилки, но постаралась взять себя в руки. Это у неё получилось неплохо, и она поздравила себя с быстрой обучаемостью в военно-полевых условиях. Оставшиеся вилки с ножами заняли положенные им места, и она развернулась к Платону, который с язвительной ухмылкой стоял, опершись плечом о дверной косяк. Её вдруг кольнуло болезненное воспоминание: в то дождливое утро, когда она в первый раз кормила его завтраком, он точно так же стоял в дверях, засунув руки в карманы, только вместо язвительного имел вид мрачный и непроснувшийся. — Ну, и что вы молчите, Мария Петровна? — Так вы же ничего не спрашиваете, Платон Андреевич, — в тон ему ответила Маша. — Хорошо, я спрошу. И давно это у вас? — Что именно? — Ну… давно ты бываешь здесь? — Вера Львовна при тебе, кажется, пригласила меня на кофе. Почему я должна была отказаться? И что плохого в том, что я… бываю здесь? — с вызовом повторила она его же слова. — Да нет, — протянул Платон, — плохого ничего. — Не волнуйся, я сейчас закончу и уйду, — холодно заявила Маша, направляясь к двери. Платон сделал еле уловимое движение в сторону, и оказалось, что он уже загораживает ей весь проход. — Позволь пройти, — официальным тоном попросила Маша, а Платон только упрямо нахмурился в ответ и не сдвинулся с места. На Машино счастье за плечом Платона выросла Вера Львовна и заторопила: — Платоша, что ты стал на дороге? Времени совершенно нет! Тот посторонился, наконец, а Вера Львовна, изящно обогнув его, поставила на стол принесенные тарелки с нарезкой, а на обратном пути подхватила Машу под руку и утащила её на кухню со словами: — Маша, идём, нужно принести ещё салатики.