Жизнь в формате штрих-кода

Маша качалась в гамаке в своем любимом уголке сада на даче; в отдалении возле дома переговаривались родители, где-то заливисто хохотал Стёпка, на соседнем участке лениво гавкал здоровенный водолаз Пират, оглушительно дрались воробьи на соседней яблоне. Глаза сами собой закрывались, хотелось ни о чём не думать, просто сидеть здесь, слушать звуки, лениво кружить по извивам памяти, старательно избегая возвращаться к событиям страшных дней, которые сами собой постепенно стирались из памяти. Вся семья тряслась над ней: каждый норовил сделать что-то приятное, усадить на лучшее место, угостить чем-то вкусным, что она любила больше всего. Даже Стёпка пытался предупредить её желания и что-то сделать хорошее и приятное. Порой она позволяла себе поплакать в одиночестве, но даже эти слезы не были теми безысходными, которыми она плакала в своем заточении. Напротив, они приносили ей светлое облегчение, хотя она и понимала, что прежней она уже не будет. Громов приехал сюда, на дачу родителей уже на следующий день и рассказал всё, что творилось здесь после её похищения, и она со странным чувством узнавала, как Платон полный мрачной решимости ворвался к Громову в офис и лихорадочно потребовал немедленно оформить все документы на передачу «Монолита» похитителям. И Громову стоило больших усилий уговорить Платона не терять головы и постараться выторговать спасение Маши. Тот долгое время не хотел ничего воспринимать и орал так, что их слышало, наверняка, полгорода. Но, в конце концов, голос разума взял верх над первым импульсивным порывом, и Платон согласился с Громовым, что воюют всё же умением и хитростью, и тут же с удвоенной энергией стал заниматься организацией спасательной операции. В тот же день, когда Машу похитили, в их юридической конторе до поздней ночи заседал штаб по чрезвычайной ситуации, как гордо поименовал его Громов, рассказывая Маше в лицах и со своей всегдашней живостью об этом деле. Хотя надо признать, что сквозь живость сквозили усталость и огромное напряжение, не отпускавшие Антона до сих пор. В операцию были втянуты и знакомые оперативники из ГУВД, и приятели Крутова, прошедшие Чечню. Все переговоры похитителей с Платоном прослушивались, с помощью специальной аппаратуры пеленговалось местонахождение мобильных телефонов, по которым разговаривали и «Тарзан» с Крутовым, и вдова Голубя. После того, как было определено местонахождение квартиры, где держали Машу, была назначена операция по захвату и освобождению заложницы. Платон поставил только одно условие: он сам будет участвовать в захвате и сам вытащит Машу. Оперативники с большой неохотой согласились на это и то только потому, что Платон был близким другом их командира оперативной группы. Каким-то образом «Тарзан» узнал о том, что готовится освобождение Маши. Вдова Голубя впала в истерику и, накачавшись наркотой, на своей машине на полном ходу слетела с моста в реку. Спасти её не удалось, и «Тарзан» решил осуществить операцию сам, выменяв Машу на пакет акций «Монолита». Но не успел. Оперативники сработали быстро и профессионально, успев предотвратить побег. Маша слушала всю эту историю со смешанным чувством: с одной стороны она как всегда восхищалась своим шефом, его умением спасти самую казалось бы безнадежную ситуацию, с другой стороны ей не верилось, что все это говорится о ней, что все это было. И ещё в глубине души она странным образом гордилась тем, что её Платон, её Тоша, так за неё боролся, так рвался спасать её, что она ведь не ошиблась же в нем, когда верила в его абсолютную решимость спасти её любой ценой. Она наверняка ещё долго бы прокручивала свой вчерашний разговор с Антоном, припоминая новые красочные и душераздирающие подробности, но тут от крыльца её позвали: — Маш! — Да, мамуль, — отозвалась Маша. — К тебе пришли! Пригибаясь, но все же задевая головой за ветки яблонь, к ней пробирался тот, кого она не видела так долго и так ждала сегодня, просто уверена была, что он придёт. Она вдруг рванулась к нему навстречу и неловко затрепыхалась в коварной сетке гамака: тот никак не хотел её выпускать из своих тенет. Платон, испуганно охнув, ошеломленный её порывом, подскочил, резво извлек её из сетки и осторожно поставил на землю, как хрупкую фарфоровую статуэтку. А поскольку ноги Машу не очень-то держали, Платон тут же прижал её к себе и с улыбкой рассматривал пристально и тщательно. — Ты чего? — почему-то шепотом спросила она. — Ничего, — ответил он ей и тоже почему-то шепотом. — А я за тобой приехал. Пошли, а? Соскучился по тебе так, что сил нет. — И у меня нет, — пожаловалась она, а он вдруг стал серьезным и, отпустив её одной рукой, стал шарить по карманам, потом, видимо не найдя ничего подходящего в этих карманах, поменял руки: прижал её к себе правой, а шарить в других карманах стал левой. Потом его брови разгладились (пока он занимался поисками, то забавно хмурился. Ей все казалось в розовом цвете — даже его нахмуренные брови несказанно развлекали), он неуклюже протянул ей бархатную толстенькую коробочку и неловко попытался её открыть, нажав на рычажок. Коробочка не удержалась в непривычной к «мелкой моторике» левой руке и, выскользнув, укатилась в траву, а Платон страдальчески сморщился. Маша же в ответ только прыснула. — Ну, что ты хохочешь? — выговаривал он ей, а она даже не могла слова вымолвить от смеха. — У меня, можно сказать, вся жизнь решается, а она… — Да! — Что — да? — Ну, то, что ты хочешь спросить: мой ответ «да». — А… ты знаешь, о чем я хочу спросить? — Знаю. — А ты не ошибаешься? — он прищурился, и в глазах запрыгали искры смеха. — Ну, мне бы не хотелось ошибаться, иначе… — Что? — Это бы сделала я. — Почему? — Не хочу опоздать. Он долгим взглядом посмотрел на неё — в самую серединку сердца — и тихо сказал: — Я — тоже.