Собственность

      Орочимару всегда считал Кабуто своим. Не своим подчинённым, а просто своим — собственностью, одному ему принадлежащей. С того самого момента, как Кабуто начал служить ему, он подписал невидимый контракт о продаже своей души и тела. Орочимару не испытывал ничего, кроме собственнической уверенности в том, что Кабуто принадлежит ему. Однако, кроме самого Орочимару, похоже, об этом никто другой не знал. Змеиный Саннин почти сразу заметил, что один из его новых подчинённых — весь покрытый веснушками парнишка из маленькой безымянной деревни — проявляет излишний интерес к Кабуто. К его собственности. Поначалу это не так уж и сильно беспокоило мужчину, потому что он прекрасно видел и то, что сам Якуши с активно проявляющим к нему интерес Шичиро достаточно холоден, и, в целом, держит некоторую дистанцию. Орочимару ухмылялся про себя, думая о том, что Кабуто действительно верен ему, жалкие попытки Шичиро сблизится с его медиком даже забавляли Змеиного Саннина до определённого момента.       Это казалось забавным ровно до того момента, пока Орочимару не стал замечать, что Кабуто позволяет Шичиро подобраться всё ближе и ближе, непозволительно близко. Шичиро приходил редко — и мужчина снова оставлял всё своё негодование при себе, ссылаясь на то, что Якуши всё-равно рано или поздно вспомнит о том, кому он принадлежит. Он не вспомнил. Шичиро стал приходить чаще, и даже если все его дела в убежище заканчивались отдачей Орочимару новых тел и информации, он упрямо шёл в лабораторию к Кабуто и проводил там время до самого вечера. И это раздражало, потому что Орочимару не хотел, чтобы кто-то был ближе к его собственности, чем он сам. Последней каплей стало то, что в очередной свой визит Шичиро даже не соизволил завести краткую беседу из вежливости, а лишь всучил мужчине отчёт, что-то протараторив, и упорхнул к Якуши в лабораторию, глупо улыбаясь.       Шичиро влюблён. Это было слишком хорошо видно, и Орочимару было бы плевать на это, если бы парень не был влюблён в того, кто принадлежит ему. Змеиный Саннин не испытывал ничего, что было бы хотя бы похоже на романтические чувства, к Кабуто, однако это не мешало ему искренне злиться на медика за то, что тот так близок с Шичиро. Этот парень, чьи волосы торчали пушистым облаком, мешал. Он был слишком наглым, раз позволил себе прикоснуться к чужой вещи без разрешения. Орочимару был настроен прекратить это.       Его уверенные быстрые шаги нарушили тишину коридора, однако разнеженные парни на диване в лаборатории не уловили этих звуков, увлечённые друг другом. Орочимару открыл дверь, без резкости в движениях, ничем не выдавая своего раздражения, и спокойно прошёл в помещение, смеряя Шичиро и Кабуто холодным взглядом золотых глаз. Они, лежащие в объятиях друг друга, сцепившиеся, как змеи, вдруг синхронно подскочили, краснея, а затем бледнея, и сели по разные стороны дивана.       Орочимару понял всё ещё тогда, когда зашёл. Всё было до смешного очевидно, эти двое, полуобнажённые, растрёпанные и расслабленные, сами себя выдали. Мужчина с презрением и отвращением хмыкнул. — Шичиро, если снова придёшь сюда, я убью тебя. — он говорил спокойным, ровным тоном, но в каждом произнесённом им звуке прослеживалась серьёзная угроза и злоба. Он говорил правду. Орочимару заметил, как на лицах обоих парней отразилось удивление, тут же сменившееся страхом. — Орочимару-сама… — Кабуто смог лишь позвать Змеиного Саннина, но продолжить не вышло, все оправдания застряли в горле неприятным комком леденящего душу страха. Шичиро вдруг подскочил, закрывая собой Якуши, широко распахнутыми, почти безумными медовыми глазами уставившись на Орочимару. — Я понесу наказание за него! — уверенно выпалил он. Кабуто заметил, как подрагивают его руки, считывая страх парня, и на душе у него стало как-то тяжело от того, насколько же отчаянно влюблён в него Шичиро, раз готов даже на такое.       Попытка заступиться не возымела за собой никакого эффекта. Орочимару грубо, как куклу, оттолкнул Шичиро, заставляя того чуть пошатнуться, и подхватил перепуганного Кабуто на руки, закидывая того на плечо. Якуши вскрикнул от неожиданности и того, как резко перевернулся мир в его глазах, очки слетели с его лица, со звоном падая на каменный пол, и он с ужасом и сожалением посмотрел в расплывающегося Шичиро. Мужчина пошёл прочь из лаборатории, больно сжимая руку на бедре Кабуто, будто сразу давая понять, что лучше не сопротивляться. Хотелось надеяться на обещавшего защитить Шичиро, но Орочимару остановился перед самым выходом, и напоследок холодно предупредил. — Если хочешь жить, лучше просто исчезни и больше здесь не появляйся, Шичиро. — прошипел он, в звучание имени веснушчатого парня вкладывая в несколько раз больше злобы и леденящей душу угрозы, чем во всё предложение в целом.       Кабуто ничуть не винил Шичиро в том, что тот ничего не предпринял. Якуши тоже испугался бы. Ему было страшно и так, а потому он, безжизненным телом повиснув на плече Змеиного Саннина, не смел сопротивляться, пока Орочимару нёс его в свою спальню. — Орочимару-сама, почему? — воззвал к правде Кабуто, дрожащими пальцами сминая ткань чужой одежды. Он знал, что не может ничего сделать. Он знал, что всё бесполезно. Знал, что не сможет толком сопротивляться из-за сковывающего его тело страха перед Змеиным Саннином. И всё равно пытался изменить ситуацию хотя бы словесными мольбами. — Ты начал забывать, кому ты принадлежишь, Кабуто. Меня раздражает, когда другие трогают мою собственность. И Шичиро повезло, что я не убил его. — ответил Орочимару тем же до ужаса спокойным, но совершенно недобрым тоном, от которого на Кабуто неумолимо накатывала паника.       Орочимару грубо бросил Кабуто на широкую постель, медик испуганно ахнул, когда его почти сразу обездвижили, стоило ему упасть на смятые простыни — он почувствовал, как его руки обвило холодное сухое чешуйчатое тело змеи, фиксируя над головой. Во взгляде Орочимару он не видел ничего, что могло бы дать повода не бояться. Страшно было от того, что с ним собираются сделать, но ещё страшнее было сопротивляться. — Будешь сопротивляться — будет ещё хуже, Кабуто. — будто читая его мысли, предупредил Орочимару, резким рывком стягивая с юноши штаны с бельём. Всего парой минут назад Якуши чувствовал приятное нетерпение, пока его раздевали, но сейчас вместо него был только страх и чувство безысходности. Внутри всё сжалось от мыслей о предстоящих мучениях. Ещё больнее было от осознания, что для Орочимару он просто собственность, вещь без личности, не имеющая права на личное пространство и выбор. Понятно, почему Шичиро хотел сбежать.       Кабуто хотел свести колени, но на постели снова появились змеи, которые плотным кольцом обвили его лодыжки, задерживая ноги в раздвинутом положении. Ещё одна змея, скользнувшая по ноге выше, больно впилась острыми зубами в бедро медика, заставляя того тихо болезненно простонать. Кабуто почувствовал, как змея впрыскивает в его кровь свой яд, и внутри у него всё похолодело. Его собираются убить? Нет, наверняка что похуже. — Орочимару-сама, пожалуйста, не надо, отпустите, я не хочу, — взмолился Кабуто, не смея дёргаться. Сопротивляться запретили, и ему попросту было страшно, что станет и правда хуже. Однако, нежелание принимать то, что должно совсем скоро произойти, не давало Якуши лежать смирно, и он пытался достучаться до Орочимару хотя бы просьбами. — Не хочешь? — усмехнулся Орочимару, проводя холодными руками от рёбер к талии медика.       Юноша с ужасом осознал, как его тело отзывается приятными волнами жара на эти касания. Точно, змея. Теперь Кабуто понял, что был то вовсе не яд. Наркотик впитывался в кровь быстро, вызывая тот эффект, которого медик хотел меньше всего. — А как ты объяснишь это? — насмешливо спросил мужчина, холодными тонкими пальцами проводя по вставшему члену медика. Тело, ставшее непозволительно чувствительным от введённого ему препарата, даже на столь незначительное касание отозвалось волнами тепла, и Кабуто пришлось прикусить губу, чтобы не застонать. Может быть, телом он и сдался, но давать Орочимару то, чего он так хочет, юноша не собирался. Он твёрдо решил ни издать не звука, чтобы скрыть навязанное ему удовольствие от Змеиного Саннина.       Однако, Кабуто подрастерял свою уверенность почти сразу, когда почувствовал, что наркотик действует не только на его тело. Сознание куда-то уплывало, а мысли путались. Он попытался поймать хотя бы одну единственную мысль — «Ни за что не стонать». В попытке сохранить хотя бы толику сознания в плывущей каше мыслей в собственной голове, Якуши пропустил тот момент, когда Орочимару, припустив свои штаны, подхватил медика за бёдра и вошёл резким грубым толчком, проникая в него сразу на всю длину. Медик, широко распахнув глаза, всё же не удержался и протяжно застонал, выгибаясь. По телу прошлась вспышка боли, смешанная с диким удовольствием. Остатками сознания Кабуто успел поблагодарить Шичиро за то, что тот хорошо подготовил его, и использовал много масла. Внутри было всё ещё скользко, член Орочимару проник в него легко, больно было лишь из-за резкости проникновения.       — А ты говорил, что не хочешь. — над самым ухом медика хриплым голосом проговорил Орочимару, после больно кусая его шею, впиваясь в тонкую кожу острыми клыками, и отстраняясь, чтобы тут же сорваться на грубый темп. Он вколачивался в разгорячённое тело под собой, до синяков сминая бёдра юноши, с нескрываемым удовольствием наблюдая, как Кабуто изменяется в лице. Под действием препаратов, Якуши сорвался на громкий стон, пошло выгнулся, закатывая глаза, царапая тело держащей его руки змеи и теряясь в ощущениях боли и удовольствия. Кабуто совсем не нравился такой быстрый темп, но его тело жарко отзывалось на действия мужчины. Медик не мог сдержать стонов, как бы не кусал свои губы, не мог контролировать своё тело, не мог даже мысли собрать в кучу. В голове была полная каша, из которой удавалось вычленить лишь «Мне так хорошо» и «Скорей бы это закончилось».       Змеиный Саннин наклонился к Кабуто, бесцеремонно сгибая его, делая проникновение ещё глубже, и снова укусил нежную шею. После ласковых поцелуев Шичиро, болезненные укусы ощущались особо остро. Якуши почувствовал, как по его щекам стекают солёные дорожки слёз, и обиженно всхлипнул, пытаясь не дать себе плакать и дальше, но ничего не выходило — он был совсем неспособен себя контролировать. Ему было невероятно плохо насколько же, насколько хорошо, он терялся в своих ощущениях, то срываясь на стоны, то вскрикивая. Он хотел попросить прекратить это, но не мог выдавить из себя никаких членораздельных звуков, лишь протяжно стонал и всхлипывал под вбивающим его в матрас Орочимару. В таком состоянии он не мог даже понять, почему это происходит. Не только тело, но и сознание путалось, подчинялось воле Змеиного Саннина, который мог теперь сделать с Кабуто всё, что ему только вздумается.       — Хва…тит… — с трудом смог выдавить из себя Кабуто, после одного единственного с трудом сказанного слова вновь срываясь на стон, который перерос в жалобный скулёж от очередного болезненного укуса. Орочимару жадно помечал собственность, осыпая шею укусами, чтобы заменить каждое касание губ Шичиро следом от своих клыков. — Это только начало, Кабуто. Ты должен запомнить, кому ты принадлежишь. — почти прорычал мужчина, слизывая выступающие из маленьких ранок капли крови. Если бы этот Шичиро посмел оставить хоть один след на теле Кабуто, то Орочимару точно убил бы его, прямо там, немедля. Ему повезло, что он зашёл не слишком далеко, и поэтому Орочимару сжалился над ним.       Якуши плохо понимал, что говорит ему Змеиный Саннин, потому что мозг упорно не хотел переваривать услышанное и придавать хриплому голосу хоть толику смысла. Юноша смотрел пустым взглядом заплаканных чёрных глаз куда-то в потолок, кусая из без того истерзанные губы.       Медик почувствовал, как Орочимару рывком потянул его за бёдра на себя, насаживая на всю длину собственного члена, и с тихим удовлетворённым стоном кончил. Сознание у Кабуто чуть прояснилось, и он расплакался сильнее от того, как мерзко ощутилась вязкая жидкость внутри него. Ещё противнее стало от того, что несмотря на отвращение, забившееся в его сознании, тело отозвалось на это новой волной жара, и юноша кончил следом, после обессиленно опускаясь на простыни и продолжая беззвучно плакать от обиды и унижения. Кабуто всегда придерживался мысли, что тело — просто оболочка, дающая возможность взаимодействовать с окружающим миром, но сейчас всё происходящее ощущалось унизительно. Особенно от того, как приятно это было, несмотря на кричащее в отчаянии сознание. Юноша скривился в отвращении, когда мужчина вышел из него, и по бёдрам стекли густые капли.       Якуши почувствовал фантомное облегчение от того, что всё, кажется, закончилось. Но он лишь обманывал себя этими надеждами, ведь змея всё ещё крепко сдерживала его руки. — Тебе так понравилось, что ты кончил, не прикоснувшись к себе. Почему же плачешь? — сказав это, Орочимару с наигранной ласковостью вытер слёзы морально разбитого медика, который вздрогнул под касаниями холодных пальцев, снова всхлипывая. Мужчина перевернул Кабуто на живот, и медик прекрасно, понимал, зачем. Он ткнулся лицом в подушку, мелко вздрагивая, и обиженно всхлипнул, когда Орочимару рывком поднял его за бёдра. Якуши расслабился безвольной куклой в его руках, даже не пытаясь найти точку опоры, и измученно застонал, когда неожиданно быстро вновь вставший член Змеиного Саннина глубоко вошёл в него. Внутри всё было чувствительным, мокрым, скользкие толчки ощущались слишком остро.       Тело совсем не слушалось, Кабуто в ужасе осознал, что возбуждается снова. Он снова горел от желания, навязанного, неестественного, такого, что оно одним своим существованием вызывало отвращение. Якуши грешно подумал о том, что в предыдущий раз, когда он не мог и соображать, было куда легче, потому что он не полностью осознавал всё с ним происходящее. Сейчас он жалел, что его сознание прояснилось, он вообще жалел о том, что имел способность размышлять и чувствовать, и предпочёл бы сейчас быть просто послушно поддающейся на чужие движения марионеткой, а не живым человеком. А телу было приятно. Он стонал в подушку, иногда поднимая голову, чтобы жадно вдохнуть казавшийся раскалённым воздух, выгибался под грубыми толчками, и всхлипывал. Орочимару брал его резко, настойчиво, каждый раз почти выходил, чтобы затем вновь вогнать член на всю длину. С бледных губ срывались удовлетворённые стоны, сейчас Змеиный Саннин прекрасно ощущал то, что Кабуто принадлежит только ему.       Мужчина запустил тонкие холодные в пальцы в длинные серые волосы, чуть царапнул ногтями кожу головы, и сжал прядки между пальцев, больно оттягивая волосы Кабуто, вынуждая выгнуться, приподняться. Орочимару удерживал его практически на весу, безжалостно вколачиваясь в разгорячённое тело, выбивая из юноши громкие стоны, всхлипы и жалобный скулёж. Ему нравилась эта власть над чужим телом, нравилось слышать громкие стоны Кабуто, видеть, как податливо он выгибается под его толчками, и получает удовольствие, пусть и «ненастоящее». Мужчина выпустил его волосы, позволяя Кабуто безвольно упасть обратно лицом в подушку, и вновь вцепился в его бедра, царапая нежную кожу до кровавых отметин, вновь больно сжимая — точно останутся синяки, ведь алые следы от тонких пальцев уже украшали бёдра юноши. Он продолжал вколачиваться в него, сжимать и царапать чужое тело, пока вновь не почувствовал скорую разрядку.       Потерявшись во времени и самом себе, Кабуто перестал ощущать реальность, возвращаясь в сознание лишь тогда, когда внутри него снова стало мокро. Вместе с тем Якуши почувствовал, что его руки больше ничего не держит, и охотно воспользовался этим, парой резких движений доводя себя до конца и, лишившись холодных рук на своём теле, падая без сил на смятую простынь. Орочимару опустился рядом, и притянул совсем ослабшего медика к себе, укладывая на себя сверху. Мужчина, в отличие от заплаканного и разбитого Кабуто, был довольным и удовлетворённым, на его бледном лице застыла ухмылка. Он знал, что теперь его собственность знает, кому принадлежит, и никогда не забудет. Орочимару был просто уверен — теперь Кабуто не захочет отдаваться другим, ведь он знает, чей он.       Кабуто тяжело дышал, невидящими из-за стены слёз глазами смотря куда-то в пустоту, беззвучно роняя солёные капли на грудь Змеиного Саннина. Его тело ослабло, не оставляя никаких физический ощущений, кроме тяжёлой усталости и бессилия. На душе было мерзко после всего случившегося. Юноша ощутимо дёрнулся, тихо скуля, когда Орочимару запустил руку в его волосы, и начал с неестественной для него нежностью перебирать серые пряди. — Ты принадлежишь только мне, Кабуто. Ты запомнил это? — спокойно, вкрадчиво произнёс он. В голосе Змеиного Саннина не было и намёка на раздражение и угрозу, однако Кабуто всё равно пробрала ледяная дрожь от всего ужаса осознаваемой им ситуации. Это, похоже, была цена за долгое нахождение рядом с таким великим человеком, который теперь не внушал ничего, кроме страха и боли. — Я запомнил, Орочимару-сама… — бесцветным голосом отозвался Кабуто, снова мелко вздрагивая, на этот раз от холода.       Он чувствовал себя вещью. Не самой нужной, той, с которой можно обращаться как вздумается, которую можно сломать забавы ради. Цена за навыки и близость с одним из Легендарных Саннинов была слишком велика, но Якуши осознал это слишком поздно. Сейчас, лёжа в постели Орочимару, на его груди, вслушиваясь в выровнявшееся сердцебиение мужчины, медик понял, что он не сможет никуда деться от того, кому принадлежит, даже если захочет. Он останется с Орочимару. Эта мысль, полная смиренного отчаяния и безысходности, была последней перед тем, как Кабуто опустил потяжелевшие веки, обессиленно проваливаясь в сон.