Dionaea muscipula

            В глухом лесу стояла особая тишина, нарушаемая только мелодичным и звонким пением птиц. Листья шуршали от осеннего ветра. В воздухе повисла свежесть дождя. На природе своя атмосфера, в которой человеку нет места. Что-то вроде безопасной территории для всего живого.       Сегодня должно было быть также. Пока под вечер не начал раздаваться громкий смех детей, собравшихся у берега реки, чтобы взглянуть на окрестности и сделать парочку фотографий для какого-то очередного проекта по географии. Всё должно было пройти спокойно.       Должно было.       Маленький соловей сидел на ветке, склонившейся над водой, и присматривался к источнику внезапного шума. В любопытстве склонив голову набок, он внимательно следил за всеми действиями человеческих ребятишек. Вот, один выходит из круга, и взору птицы предоставляется поверженный, ранее чистый и белоснежный лебедь. Дети глумились над его больным видом. По всей видимости, у лебедя какие-то проблемы со здоровьем. Он был истощен, и совершенно не был в силах для того, чтобы отбиться от настигнувшей его толпы, слабо размахивая ранее сильными и мощными крыльями, сейчас он мог только издавать жалобные звуки в те моменты, когда дети беспощадно топтали его лапы своими ножками в обуви, когда тянули его за клюв и крылья.       Соловей незаметно приближается к краю ветки. Ему было очень интересно, чем это все закончится. Но концерт, увы, продолжаться боле не стал – дети, наигравшись, быстро покинули это место, оставляя умирающего лебедя, который едва-едва полз в кусты, в безопасность. Звонко чирикнув, привлекая внимание лебедя, соловей спускается на землю. Он осматривает раненую птицу со всех сторон. Машет крыльями, перелетая с места на место, и бегая вокруг тушки лебедя, словно насмехаясь над чужой бедой. Словно поддразнивая его.

***

      Несмотря на высказанное ранее нежелание куда-то идти, Феликс в итоге снова стал вовлечённым в деятельность компании. В этот раз он впервые за все время даже припал к банке пива, растягивая содержимое вот уже на несколько часов, и тяжёлым взглядом вновь и вновь возвращался на еле живой обеденный стол. В принципе, в том не было чего-то необычного. Если только не приглядеться. Он случайно заметил на краю мебели что-то белое, практически сливающееся с пылью, но ею не являвшееся. Лебедев догадывался, чем это на самом деле может оказаться, но старался отогнать подобного рода мысли, чтобы заранее не наделать выводов. Ян, в свою очередь, всё-таки проследив за взглядом друга, шустро стирает едва заметный рассыпанный порошок ладонью, охватывая заодно и еще половину стола:       – Чего так смотришь? Обычная пыль, – Соловьенко отряхивает руки, плюхаясь на диван рядом с Феликсом, бедром чуть пихая Лилю, которая, наконец, согласилась сходить с ними, в сторону, сбито извиняясь. – Или тебе так брезгливо тут находиться?       Отбирая у блондина банку с алкоголем, в которой, между прочим, плескалась еще как минимум половина содержимого, он делает крупный глоток, после чего возвращает банку обратно. Ненавязчиво приобнимает рукой Лебедева, указывая на девушек свободной рукой:       – Вон, даже девчонки тут чувствуют себя более комфортно, чем ты.       А Лебедеву и правда было некомфортно здесь находиться. Он хмурился и раздраженно шипел от любых к нему прикосновений, в этот раз даже едва сдержавшись, чтобы не скинуть с себя чужую руку.       Что за глупость. Что за абсурд. Он едва ли хотел привлекать к себе столько ненужного внимания от всех в компании. Ему даже не хотелось, чтобы и сам Соловьенко продолжал крутиться вокруг него всё время. И даже несколько раз прямо он отсылал брюнета к кому-то другому, прося оставить его хоть ненадолго, но в одиночестве.       Это было не его место. Всё это. Сигареты, и этот чёртов алкоголь. Отдалённое от города заброшенное здание, которое еще не развалилось только с божьей помощью.       Его место только дома. За учебниками. Его место на олимпиадах, конкурсах. И просто в тихом, семейном кругу, без играющей современной музыки на колонке.       И он искренне не хотел портить другим удовольствие от подобных встреч своей кислой миной. Наверное, тут все понимали, что Лебедев с их компанией не вяжется от слова "совсем". Возможно, с его стороны он поступает слишком истерично – внезапно, едва ли не с ровного места обрывать всё общение он бы не стал, даже как бы не отталкивали его такие люди. Но он не мог сказать Яну правду. Правду о том, что он уходит по одной лишь причине – из нежелания больше навязывать другу свою компанию, в попытках стать для него тем человеком, которым, увы, уже не сможет.       – Я просто хотел сказать, что больше не буду с вами сюда приходить, – голос его неожиданно понизился, а взгляд продолжал мысленно сжигать этот чёртов стол, который, в целом-то, плохого ничего не сделал – просто стоял. И пыль совсем не смущала его и не мешала тут находиться, просто... пора уже всё это заканчивать. Лебедев понимал, насколько глупо с его стороны поднимать эту тему столь внезапно, когда они буквально только пришли, а Ян просто молча переваривал в это время слова друга.       Как он пришёл к этому? Какая логическая цепочка выстроилась в его голове за всё это время? Почему... именно сейчас, когда они стали в разы ближе друг к другу? Ему это всё было неприятно?       Соловьенко чувствовал себя по-идиотски. Все эти попытки сблизиться, которые он всё это время предпринимал, оказались нужны только ему. И это... чертовски сильно расстраивало.       – Что ж, – убирая ладонь с чужого плеча, брюнет вместо этого поднимается с дивана, хлопая себя по коленям. Ему невероятно сильно хотелось обсудить с Лебедевым этот вопрос тет-а-тет. Спросить, что случилось, и рассказать, что за "пыль" была рассыпана на столе. Познакомить его со своим новым другом, но он боялся об этом говорить. Он знал, что не стоит поднимать эту тему, по крайней мере, сейчас. – устроим тебе проводы? Отдохни хотя бы сегодня.       И они в самом деле устроили импровизированную-запоздалую-вечеринку. Не сказать, что кто-то был уж сильно расстроен этой потерей, но в этот день напился даже Феликс. Он впервые в самом деле расслабился здесь, не думая ни о чём. И Лебедев бы солгал, если бы сказал, что это не было самым лучшим днём в его жизни.

***

      На следующий день Ян вообще не пришёл на учёбу. Феликс не стал ему звонить и спрашивать, куда он запропастился, вместо того просто задавая Лиле вопрос. Вдруг та знает?       – Я без понятия, где он пропадает, – девушка безразлично жмёт плечами, не отвлекаясь от телефона, листая все это время ленту в какой-то из социальных сетей. – Вчера он оставался в заброшке, когда мы все уже уходили, может, уснул, или типа того.       Ладно, это было глупым выбором. Но звонить или писать он все равно никому не собирался. К тому же, даже в том же ВК он был последний раз в шестом часу вечера вчерашнего дня. Не его дело. Поблагодарив за ответ, он возвращается за парту. Последний урок, и можно будет уходить домой. Может, и отсутствие Яна тоже к лучшему. Обдумать всё без его присутствия было куда проще. Феликс не хотел прекращать общение со своим другом, поэтому вариант «просто забей на него и не реагируй больше» никак ему не подходил. Недавно Лебедеву и правда хватало случайных прикосновений и глупых прозвищ, только сейчас, кажется, осознавая, насколько он был жаден до каждого прикосновения и вдоха, хоть даже редкие сны с чужим участием его едва в этом смогли убедить, но последние несколько дней он буквально томился в собственных мыслях. Может, и в самом деле у него началось что-то вроде... обострения? Что-то связанное с осенней хандрой, когда в последнюю очередь тебе хочется остаться одному.       Впервые Феликс задумался о том, что он чертовски ненавидит Яна за его глупые и непонятные приколы. Если бы только тот не начал себя так вести, стал бы Соловьенко ему симпатичен?..

***

      – Чувак, ха-ха, это пиздец, – Соловьенко уже несколько часов сидел с алкоголем и новым знакомым, с которым они обменивались различными историями из жизни. Его компания уже давно разошлась, и на их место вновь пришёл Влад, с которым Ян случайным образом познакомился в социальной сети пару дней назад. – И как? Вас поймали потом?       – Нет конечно, они вообще прекратили за нами ходить, как только мы выбежали из магазина, – Влад сидел чуть поодаль от Яна, трясущимися руками раскрывая небольшой кусочек фольги, и аккуратно высыпая содержимое на стол, формируя небольшую узкую дорожку из вещества. – от парочки бутылок спиртного все равно не обеднеют.       Соловьенко внимательно следил за чужими действиями, поджимая губы. Он уже не первый раз видит, как тот это делает, но интерес все равно не убавлялся, как бы ему не хотелось ограничить себя даже простым наблюдением. Напротив, это, кажется, только сильнее подкрепляло желание попробовать и самому. Едва слышно промычав, он всё-таки отвернулся в другую сторону, чем привлёк к себе внимание уже самого Влада. Он, едко усмехнувшись, без малых сожалений отсыпал вещество и перед ним, ловко формируя точно такую же дорожку, как и у него самого.       – Попробуешь? – Влада, на самом деле, практически не интересовал чужой ответ. Недолго просидев, наблюдая за чужими раздумиями, он наклоняется над столом, ловко вынюхивая дорожку, закрывая пальцем одну ноздрю. Шумно выдыхает, медленно откидываясь обратно на спинку дивана, после чего рукой касается плеча брюнета, легонько подталкивая и того. – Ну же.       Ян не стал долго думать. Он хотел забыться. Хотя бы на время отвлечься от всех проблем новой "игрушкой". Алкоголь давно перестал давать нужный эффект. Организм привык к нему, и кроме смердящего запаха на следующее утро после пьянки, брюнет не получал практически ничего. Ян остро нуждался в новых ощущениях, которые не смогли бы сравниться ни с чем другим. Неуверенно склонившись над белым порошком, он резко вдохнул в себя часть. Слыша приглушенный смех за спиной, уже хмуро, словно в попытке доказать, что ему "не слабо", он за раз снюхивает и остальную часть, после чего только уже неприятно морщится, потирая нос и крепко зажмуривая глаза. Чёрт. Куда более неприятно, чем он думал.       Соловьенко сперва даже и не понял, в чём такой высокий интерес к таким вещам. Он даже хотел сказать, что ничего особенного, вроде бы, и не происходит, как его медленно, словно волной, начало накрывать. Сперва наступило расслабление. Он прикрывает глаза, но ненадолго – даже с закрытыми веками перед глазами продолжали скакать светлые пятна. По телу начинают разливаться невидимые струйки тепла. Такого инородного, но успокаивающего. Мысли то улетают за пределы серой заброшки, то возвращаются назад, накрывая тяжелой волной. Он перестает чувствовать собственное тело, что одновременно пугает его и приносит странный восторг. Порошок все еще обжигал слизистую носа, вызывал першение в горле, но Яну уже было не до этого. Буквально через пару секунд он следует примеру друга и упирается спиной на спинку дивана. Трогает себя, отмечая, что это всё начинает быть до дикого забавным, чем он спешит поделиться, а в ответ звучит только успокаивающий хриплый смех:       – Ты такой неуклюжий, Ян, – Влад корпусом поддаётся ближе к брюнету, пальцами утирая белый след на чужом носу, после чего скользит ладонью по щеке, и цепляется за подбородок, заставляя приподнять голову. – Тебе нравится?       – Слов нет, – чужие касания не вызывают никаких чувств, даже наоборот, сейчас подсознательно хотелось чувствовать на себе чьи-то руки, чтобы не терять окончательно связи с реальным миром. Не следя за своими движениями, он своей рукой накрывает чужую, легко сжимая. Влад снова привычно усмехается, не двигаясь. Только заглядывает в чужие глаза, устанавливая зрительный контакт.       И словно в замедленной съёмке Соловьенко наблюдает за тем, как его друг поддаётся торсом ещё ближе к лицу, едва ли не целуя. Соловьенко не отстраняется. Наоборот, сокращает остатки расстояния, впиваясь в чужие губы с поцелуем.       Он практически не отдавал себе отчёт во всех действиях. Какой-то частью понимал, что делает, а с какой-то было глубоко наплевать на это всё. От чужих холодных пальцев, проходящих по телу, то и дело пробегали мурашки. Не неприятно, но и не хорошо. Какая-то золотая середина. Но прекращать эти действия он не стремился.       – Ты совсем разгорячился... – Влад всё-таки отстраняется, носом скользит по скуле, и утыкаясь в шею, горячо выдыхая. – Такой забавный... Тебе нравится?       – Мне нравится, – и говорил Соловьенко уже еле-еле. Кто бы его увидел, сразу бы понял, что он абсолютно невменяем. Все неприятные ощущения с первых секунд после употребления давно уже отступили, сейчас же вместо них был какой-то другой, непонятный, и неописуемый микс чувств и эмоций, ранее им ещё не испытываемых. Алкоголь с этим, определенно, и рядом не стоял... С тем он всё равно продолжал вспоминать о Феликсе, однако, в этом состоянии он сумел найти тому замену. И это было совершенно по-новому.