Dionaea muscipula

      Падение. Страх. Ощущение собственной беспомощности и всепоглощающая тьма. Чувство ужаса сковывало, а дыхание постепенно сбивалось все больше и больше, пока в глазах не начало темнеть от нехватки кислорода.       Этой ночью Лебедев уже третий раз просыпается в холодном поту. Подскакивает с постели, жадно глотая воздух, а трясущимися руками гладит себя по плечам, стараясь успокоиться. Кошмары беспокоили его редко. Только за одни сутки он побил свой личный рекорд по количеству плохих снов за всю свою жизнь. Но даже после того, как окончательно приходит в себя, беспокойство не отступает. Небрежным движением блондин скидывает с себя одеяло, нервно кусая губы. Ложиться спать больше не хотелось. Трижды ему снился один и тот же сон, объяснить который он не мог. Взглянув на электронные часы, Феликс морщится: было всего два часа ночи.       — Да что же это за херня-то такая… — тихо выдыхая, парень пальцами заправляет намокшие от пота волосы назад. Хотелось бы ему разобраться, что значат эти сны, и главное, с чем они связаны. Определённо, что-то плохое должно случиться. Не сказать, что блондин верил в знаки судьбы, или что-то в этом роде, но в таком случае хочешь не хочешь, а начнёшь ожидать от жизни какой-то подставы. И, скорее всего, именно поэтому несколько последующих дней он выглядел максимально нервно, а его поведение нет-нет да граничило с чем-то параноидальным.

***

      — Чувак, да что с тобой такое? Ходишь сам не свой последнее время, — Макс как обычно резво скакал с места на место, со своей привычно бешеной неугасаемой энергией. А Феликс, взглядом следящий за его мелькающим силуэтом едва не рыкает со злости.       — Хватит уже бегать, Голицын, голова от тебя кругом, — Алёнке, кажется, тоже не по душе приходится чужая чрезмерная активность. — А Лебедева понять можно. В конце концов, мы все волнуемся за Яна. Уже почти неделю не выходит на связь. Уххх, увижу, придушу его точно!       Блондин, в свою очередь, отстранённо кивает. Сейчас и те кошмары мутнели рядом с другими, более реальными проблемами. Соловьева действительно давно никто не видел. На привычном месте обитания компании, казалось, лет сто уже никого не было. В социальных сетях не появлялся уже неделю, да и что там — банально даже телефон вне зоны доступа. Самое страшное, так это то, что даже сами родители Яна были без понятия, куда он пропал. После вопросов о том, почему же те до сих пор не написали заявление в полицию о пропаже человека, Феликс попросту опустил руки: «Погуляет и вернётся, он уже не маленький, и должен сам отвечать за себя». Начинать спорить было бы бесполезно, поэтому даже и сами ребята условно забили на эту ситуацию, стараясь не поднимать больше эту тему между собой.       — Всё же, не нравится мне это всё, — кусая губы, наконец подает голос блондин, отшатываясь от компании в сторону. Никто из них не знал, что стоит делать, попусту утопая в беспокойствах и ощущении собственной немощности.       — Твои родители тебе больше ничего не говорили? — Максим, понимая, что до шуток сейчас явно никому нет дела, успокаивается, разом посерьёзнев.       — Нет, ничего, — Лебедев от вопроса только сильнее помрачнел, пуще хмуря брови, между которыми уже сформировались характерные морщины. — Чёрт с ним. Когда-нибудь, да объявится, куда он денется.       Выдавленная улыбка выглядела даже ещё более грустной, чем до этого, но друзья просто молча согласились с утверждением, не рискуя задать тот самый вопрос, интересующий даже самого Феликса: «Когда же настанет это «когда-нибудь», и настанет ли оно вообще?» Безусловно, всех волновало отсутствие Яна, но что могут сделать обычные ученики в этой ситуации, когда даже родители пропавшего человека не бьют тревогу.

***

      — Привет всем потерянным, — посреди учебной недели, словно ни в чём не бывало, в класс, прямо перед звонком на первый урок влетел Соловьенко. Слов не подобрать, сколько удивления было в глазах у его одноклассников, минутное замешательство, и кабинет заполнился диким шумом и гулом. Марина, с которой последнее время и сидел Лебедев, быстро среагировав, пихнула локтем под бок выпавшего из реальности Феликса, который вообще не обращал ни на что внимание и, уложив голову на парту, кажется, вовсе задремал. Тихое мычание послышалось от него, а когда на голову блондина легла чья-то рука, парень едва не зарычал от злости, резко выпрямляясь. Глаза, до этого светившиеся яростью, за секунду отразили мощный букет эмоций, который, впрочем, так и остановился на гневе, граничащим со состоянием аффекта. — Принцесса мне не рада?       — Ты… Блядь, — каждую букву Лебедев цедил сквозь зубы. В классе резко все затихли, видимо, вслушиваясь в то, что он собирается сказать, а парень, заметив это, поднялся со стула и, хватая Соловьенко под руку, мысленно отмечая, что тот кажется каким-то слишком уж костлявым, выводит в коридор под шумные звуки разочарования из-за резкого прерывания только начавшего разгораться концерта. — Что за хуйня, Соловьенко? Ты где пропадал?       В этот момент прозвенел звонок на урок, но тушка Яна так и оставалась прижата к ближайшей стене рукой блондина, который от сдержанной агрессии вот-вот был готов начать не то, что словесную перепалку, а откровенную драку. Проходящие мимо ученики с интересом глядели в их сторону, но Феликс неустанно разгонял всех вокруг, крича о том, что здесь не на что смотреть. Только приблизившись своим лицом к чужому Лебедев смог разглядеть, насколько всё же болезненно выглядел брюнет: впалые щёки, тёмные круги под красными глазами, и улыбка, что не сходила с его лица до сих пор. Мысли бешеным потоком роились в голове. А как ещё мог себя повести человек, который несколько недель провёл в ожидании хотя бы одной весточки от своего друга, который не выходил на связь? Он не понимал, что должен был сказать сейчас, вместо несвязных вопросов, прерываемых только кучкой оскорблений. Понимал, что ведёт себя глупо и абсурдно, но контролировать свои действия, и уж тем более язык, больше не мог.       — Тихо-тихо, — Ян, буквально вжавшись в стену, слушал вопросы в свой адрес, мысленно пытаясь их отсортировать, но в виду своей дезориентации, попросту не мог. Единственное, что ему сейчас хотелось — просто обнять друга, почувствовать чужое тепло и поддержку, но сказать об этом вслух не позволяла совесть, обжигающая всё его нутро. — я правда виноват.       Соловьенко искренне хотел рассказать ему всё, начиная от того, где он находился всё это время, и заканчивая тем, чем занимался. Но он не мог заставить себя даже открыть рот, чтобы хоть как-то оправдаться. Ему не хотелось, чтобы эти доверчивые глаза, сейчас смотревшие на него с глубокой печалью и бесконечным беспокойством, стали выражать только отвращение и отстраненность. Поэтому, путём недолгих размышлений, пришлось отказаться от этой мысли, запереть её глубоко внутри, навечно похоронить в собственном подсознании, до которого никто и никогда не доберётся. Ему не хотелось разрушать их и так натянутые дружеские отношения, а воспоминания о том, как родители отреагировали на то, что парень начал употреблять, с каждой секундой душили всё сильнее. Боже… А всё из-за уёбка Влада…       «– Доброе утро, школьница, — где-то в четыре часа утра ему пришло СМС с незнакомого номера как раз в тот момент, когда Соловьенко бездумно крутил телефон в руке. Гадать, кто же отправитель долго не пришлось. — Как тебя папанька встретил?       — Ты, сука, ёбнутая на голову тварь, — ответа он не заставил долго ждать, словно бы до этого только и гадал, когда же Влад решит ему написать. После невнятных разговоров с родителями, больше всего на свете ему хотелось перекинуть ответственность за свои действия на чужие плечи. Хотелось хотя бы на секунду почувствовать, что всё произошедшее — не его вина. — Это из-за тебя всё. Из-за тебя все проблемы. Нахуя ты меня подсадил на это говно? Зачем нужно было рассказывать об этом моим родителям?       — Будь осторожен со словами, — через пару минут, когда Ян уже начал откровенно закипать, пришло очередное СМС. — я тебя сразу предупреждал о последствиях.       Стуча от злости зубами, брюнет бросает этот номер в блок. Пусть катится к хуям, пока не разрушил его жизнь ещё больше.»       — Ты не просто виноват, придурок, — с едва слышным придыханием блондин цедит слова, в конце концов, просто за ворот мятого худи подтягивая к себе, и крепко обнимая. Злость постепенно отступала, и вместо этого зажгло глаза: откровенно хотелось плакать, разрыдаться, уткнувшись в чужую грудь, пальцами сильнее сминая ткань, и чувствуя чужие руки, которые неуверенно обхватили его за плечи, наконец, обнимая в ответ, он даёт волю эмоциям, сквозь всхлипы продолжая напоминать Яну о том, какой же он идиот. А парень, словно безмолвно с этим соглашаясь, продолжил гладить его по спине, успокаивая. — Где ты был всё это время? Я… волновался. Я безумно зол на тебя, Соловьенко. Но очень рад, что ты в порядке…       Шумный выдох. Когда слёзы уже начали высыхать, блондин отстраняется от чужого тела, изредка продолжая носом. Сейчас он глядел на Яна более трезво, руками щупая чужое лицо, пока не останавливается на плечах, крепкой хваткой их сжимая:       — А родители? Твои родители в курсе, что ты… ну… объявился? Ох, и ребятам тоже надо рассказать, — всполошившись, Лебедев продолжал потирать уголки глаз рукавом своей рубашки. И он правда уже хотел было убежать в сторону класса их друзей, но хриплое «погоди», заставляет застыть на месте.       — Я сам позже со всеми поздороваюсь, и вечером поговорю с родителями, — пусть, на самом деле, Соловьенко и думать забыл обо всех на свете. В конце концов, за эти недели много чего произошло, и произошедшее было явно не из того, чем можно было делиться просто так. Как минимум, по понятиям самого Яна. Какая-то его часть — видимо, остатки здравого смысла — буквально кричала о том, что стоит рассказать об этом Лебедеву, но сама сущность трусливо скулила под гнётом представлений примерной реакции. Да, он откровенно боялся. Понимал, что ему могут помочь, но боялся. Не хотел втягивать в свои дела такого светлого человека. Не хотел его портить даже рассказами о своих похождениях. Потому, практически все вопросы Феликса в этот день остались без ответа.

***

      — Нагулялся? Наркоман треклятый, — дома Яна встретили не так радушно, как в школе. Отец только от одного вида сына был готов рвать и метать, и только сердобольная мать, удерживающая главу семьи на месте, давала несколько десятков минут на разговоры, прежде чем сам Соловьенко уходил в свою комнату, запираясь там вплоть до ночи. — Позорище ебаное. Сколько мать ещё должна унижаться перед родителями твоего дружка, говоря, что мы вообще без понятия, где ты шляешься? Уёбок.       Каждое слово было грубо отчеканено, и всё это в совокупности звучало настолько больно и невыносимо, что казалось, что в брюнета прыскали ядом. Но жаловаться сейчас на что-либо было бессмысленно. Парень виноват сам и абсолютно спокойно это признавал. По крайней мере, теперь, путём долгих самокопаний и многочисленных выводов. Но злиться на Влада, своего уже бывшего «друга», он так и не переставал. В конце концов, окончательно осознать тот факт, что он самовольно вырыл себе могилу, было очень тяжело. А глядя на окружающих его людей, которые ранее тряслись над каждой царапиной парня, становилось настолько невыносимо, что хотелось попросту сбежать от этой серой реальности. Забавно выходило — Ян так рьяно отрицает свою зависимость, но из раза в раз продолжает возвращаться к наркотикам, чтобы очередные сутки откровенно бессмысленно проебланить, лишь бы только снова не утопать в собственных мыслях, которые топили всё больше и больше.       «— Добрый вечер, это друг, я так полагаю, Вашего сына. Нашёл Ваш номер в его контактах, — как-то прозвучало в телефонной трубке у отца. Тогда мужчина, ещё не знавший цели звонка, сильно всполошился.       — Ян? Да, это мой сын, что произошло? С ним всё в порядке?       — В порядке или нет, не знаю, но он точно жив. Дело в том, что он пришёл ко мне домой в абсолютном невнемозе. Просил дать ему перекантоваться у меня, приплетая что-то вроде: «дома меня уроют, если я явусь в таком виде».       — Так, а вы где находитесь? Могу я поговорить со своим сыном? — после секундной тишины, глубоко вздохнув, мужчина всё же дает ответ, думая о том, что Соловьенко просто сейчас чертовски пьян.       — Простите, он сейчас в ванной, блюёт, кажется, а адрес я сброшу смс-кой лучше.       Обменявшись ещё парой фраз, из телефона, наконец, послышались гудки, оповещающие о завершении звонка. Влад, откладывая телефон на тумбочку, поднялся на ноги и, тихонько шаркая обувью по полу квартиры, направился в ванную, откуда до сих пор слышались характерные звуки рвоты, редко прерываемые болезненными стонами вперемешку с матом.       — Тук-тук, дружище, — постучав костяшками пальцев по косяку двери, Влад бесцеремонно зашагивает внутрь ванной комнаты, где и сидел Ян, сгорбившись над унитазом. Парень садится рядом, легонько стукая по спине: — Прости, чувак, тебе кажись совсем херово. Мне не хочется, чтоб ты окочурился у меня на хате, поэтому я позвонил твоему папаньке. Скоро тебя заберут домой, не волнуйся.       Глупая усмешка скользнула на его лице. Гуськом подобравшись к ванной, он рукой залез под неё, вскоре выудив зип-лок пакетик. Магнитик, на котором он и держался, неловким движением крепит к бортику, после чего вновь подползает к Соловьеву, которого в очередной раз скрутило. Вещество Влад суёт тому в задний карман джинс, и хлопает по ягодице, словно бы невзначай.       — За счёт заведения, — хихикнув, парень гладит брюнета по волосам, качая головой только на чужие попытки что-то сказать. — Тихо-тихо, Ян. О тебе забочусь, и заранее подкинул на отходнях. Дальше — хуже.       На этом дела Влада с Соловьенко закончились. Всё, что парню нужно было от него, это просто подсадить на вещества. И кто-то, возможно, спросит, какой ему с этого прок? А всё просто — новые клиенты. Новые клиенты — деньги. Все дозы, которые до этого были вынюханы Яном, окупятся как минимум за неделю. Ничего личного, в конце концов, наркоторговля это почти такой же бизнес, как и всякие идиотские фуд корты.

***

— Ма… ма… Господи, прости, — цепляясь за отцовские плечи, Ян обессиленно волочился ногами по асфальту практически всю дорогу до дома. И только у подъезда, видимо, сообразив, куда его тащат, он резко засопротивлялся, хватаясь руками за каждый фонарный столб: — Блядь, отпусти! Мне нельзя домой, только не домой, отпусти! Меня убьют! Они… блядь…       Сильный подзатыльник заставляет заткнуться, и то ненадолго. Дикий рёв и истерики продолжались вплоть до того, пока его всё же не затащили в квартиру, прямиком до комнаты, кидая на кровать. Женщина, что являлась матерью Соловьёва, беспокойно мельтешила вокруг, успокаивая то своего мужа, то сына.       — Этот ебаный сучёныш, честное слово, я его, блядь, убью нахуй, как только он придёт в себя, — отец с каждой секундой закипал всё больше и больше, а мать, в свою очередь, просто вытолкала мужчину из комнаты, приговаривая, что ему нужно остыть. В ответ он только рыкает: — Хватит уже вошкаться с этим недоноском. Выпороть, чтобы хуйни больше не творил.       Однако, злость всё же приходится подавлять, и под нежным взглядом женщины, отец всё же покидает комнату, оставляя сына наедине с матушкой.       — Что же с тобой такое, дорогой? — качая головой, она с тихим разочарованием выдыхает, поглаживая Яна по волосам. Она не понимала, в какой момент в воспитании своего мальчика свернула не туда. До четырнадцати лет он был таким замечательным ребенком… Боль и горечь застряли комком сдерживаемых слёз посреди горла. — надеюсь, когда-нибудь ты всё же сможешь поделиться с нами тем, что тебя заставило так сильно оступиться.       — Убьют… меня… — а Соловьенко продолжал метаться в бреду, то отмахиваясь от ласковой и нежной руки, то продолжая ластиться, словно даже в таком состоянии узнавая материнскую заботу. — жарко… умру.       Руками парень уже начал водить по своим плечам, впиваясь в кожу ногтями, будто бы с реальным намерением содрать с себя кожу. Женщине, в свою очередь, не оставалось ничего, кроме как аккуратно раздеть сына, периодически настойчиво фиксируя его руки к матрасу.       — Милый, спи, попробуй уснуть…       Складывая вещи парня, она зависла только над джинсами. Честно, в обычный другой день женщина бы определенно не стала бы так делать, но сегодня… Просто чтобы убрать лишние подозрения… Сперва проверила передние карманы. Облегчённо выдыхая, женщина покачала головой, отгоняя все плохие мысли. Сын после пьянки просто плохо себя чувствует. Так с чего же она решила, что он способен связаться с наркотиками? И матушка уже правда хотела бы убрать вещи на стул, но какая-то неведомая сила заставила её продолжить обшаривать карманы, пока, наконец, пальцами не нащупала то, чего увидеть она боялась больше всего.       «Нет-нет-нет. Не может быть. В конце концов, в этом пакете может лежать всё, что угодно, необязательно же…» — шумно выдыхая, женщина вытаскивает пакетик из кармана на свет, после чего с ужасом роняет его на пол вместе с теми же джинсами. К горлу вновь подступил неприятный ком, но в этот раз она даже не старалась удержать слёз. Первым порывом естественно стало желание рассказать о внезапной находке мужу. Однако только представив, какая реакция может быть у мужчины, она резко передумала, поджимая губы. Женщина понимала, что оставлять вещество у сына в комнате это совершенно не родительский поступок, но во избежание лишнего шума она всё-таки пихает этот несчастный пакетик обратно в карман джинс, оставляя их на стуле. Множество мыслей окутали голову, словно пчелиный рой, жаля со всех сторон.       «С каких пор?»       «По какой причине?»       «Просто — почему?»       Держась за сердце и едва доковыляв до комнаты, женщина отмахивалась от каждого вопроса мужа, совершенно не понимая, что сейчас лучше предпринять.»       Думать о том, что родители знали о его начинающей разрастаться зависимости чуть ли не с самого начала, не хотелось. Соловьенко понимал, что у взрослых могут быть свои мотивы на то, чтобы опускать эту ситуацию на самотёк, но… Чёрт возьми, да какие же тут могут быть мотивы! Он дико злился на них за то, что не протянули руку помощи, когда он в ней бесконечно сильно нуждался, на себя, что поддался идиотскому искушению, на своих друзей, в конце концов, потому что они не видят ничего, что с ним сейчас происходит.       И только Феликс…       Феликс, блядь. Чем дольше Соловьенко думал о своём друге, тем сильнее приходил в бешенство. Собственная противоречивость раньше ему могла бы показаться странной, но сейчас его бесила чужая беззаботность и устойчивое желание помочь. Да если бы этот Лебедев только знал, что именно Яну сейчас приходится переживать… Парень в ярости заскрипел зубами и, игнорируя отца, который продолжал что-то кричать вслед, ушёл к себе в комнату, запираясь на замок. Ему была необходима очередная доза. Нужна… Чтобы успокоиться… Привести мысли в порядок… Судорожно трясущимися руками брюнет перерывал прикроватную тумбочку, пальцами ощупывая каждый сантиметр поверхности в поисках пакетика.

***

      Лебедев после школы вернулся сразу домой. Мысли всё так же были в беспорядке. Он был рад, что Ян всё же объявился, однако его поведение до сих пор казалось странным. Нет, конечно, особых изменений в том не наблюдалось, но это было только на первый взгляд. Чем дольше Феликс думал о своём друге, тем больше он начинал волноваться о чужом состоянии. Казалось, было что-то такое, о чём Соловьенко не мог рассказать никому. И от этого становилось ещё хуже, но выведать информацию он не мог, пока брюнет сам не захочет с кем-то поделиться. За сегодня попыток поговорить уже было достаточное количество раз для того, чтобы понять, что расспросами узнать ничего не получится. Сейчас оставалось только томиться в ожидании.       — Как дела в школе? — не отвлекаясь от ноутбука, задаёт вопрос женщина. Последнее время она практически всё время находится дома, видимо, выполняя работу на удалёнке. Впрочем, едва ли это смущало Феликса. С родителями у него были хорошие отношения и присутствие друг друга никого не смущало. Лёгкие беседы, после которых все продолжают заниматься своими делами.       — Всё хорошо, мам, — парень поджимает губы, не зная, стоит ли говорить о том, что сегодня произошло. И в этот момент мать разворачивается на стуле к нему лицом, вглядываясь в глаза. С сомнением она жмет плечами, но отворачиваться не собирается явно, словно бы ожидая продолжения рассказа. И под пристальным взглядом блондин всё-таки сдаётся, плюхаясь на диван рядом с рабочим столом. — Ладно. Сегодня в школу вернулся Ян.       — Ян? Правда? Как он?       — Не знаю. Не уверен, что с ним правда всё хорошо. Будто скрывает что-то. Но говорить со мной вообще не хочет. Все это время ни слуху, ни духу от него, а как явился, я только больше за него беспокоиться стал…       Женщина, тяжело вздохнув, пересела ближе к сыну, расправляя руки и утягивая парня в крепкие объятия. Руками она ласково вела по его спине, говоря успокаивающие слова до тех пор, пока плечи блондина не перестали дергаться:       — Пробуй с ним поговорить, а завтра я наберу Вере, может, сходим к ним в гости, — Вера являлась матерью Яна. Женщины были и оставались лучшими подругами уже на протяжении десяти лет, как и их сыновья. Потрепав Феликса по волосам, она отправила его пить чай, а сама вновь вернулась за работу, только первые полчаса нервно поджимая губы в таком же беспокойстве.