Как умею

Вчера я спешил в гости.

Я знал, куда еду.

Меня тянуло туда каждой клеточкой моего пластилинового тела.

Один слышал, как скрипят мелом.

А другой слушает, и не слабым, он – считает себя смелым.

"Дьявол", Хайгориперо

Братья Элрики ссорились. Не то, чтобы это было в первый раз. К их ссорам уже даже в Штабе привыкли. Мустанг накрывался газетой, Хоукай вздыхала за кружкой с чаем, остальные предпочитали обходить парочку стороной. Казалось бы, после возвращения из-за Врат всё должно было наладиться. Первое время все действительно были счастливы. Винри едва не придушила обоих Элриков, а потом накормила так, что и Эд, и Ал с трудом смогли встать из-за стола, бабушка Пинако поминутно хваталась за сердце, что на неё было не похоже, Мустанг всё время сердито смотрел куда-то в сторону и отворачивался, Армстронг чуть не переломал им рёбра в приступе нежных чувств, учитель, вернувшаяся, как и они, спрятала лицо в ладонях и расплакалась, смутив их до безумия… Да и сами братья были хотя и вымотаны, но по-настоящему счастливы. И всё же, видимо, в их отношениях пролегла трещина. – Неужели ты не понимаешь?! – кричал Эдвард, не просто сердито, но зло размахивая руками. – А ты?! Ты сам ничего не замечаешь! – не отставал от него Альфонс. Ещё немного – и они бы сцепились, как два взъерошенных кота. Если бы это произошло в детстве, уже через пятнадцать минут они бы как ни в чём не бывало снова играли бы вместе, потирая время от времени синяки, наставленные кулаками друг друга. Но беда была в том, что они были взрослые. Ну, почти. Так им казалось. – Я… всё время! А ты… ты и тогда так поступил! Придумал себе какую-то ерунду! Я-то думал… И за что? Тем более в мой день рождения! И почему я вообще должен?! Мы же не маленькие! – Эд пытался подобрать слова, но они путались, цепляясь друг за друга оборванными фразами. – А тебе вообще всегда было плевать на то, что я думаю! Когда я просил, когда я четыре года… И ты – просто уйти! И потом снова – даже не подойти! – вероятно, они понимали друг друга с полуслова, и Ал не считал необходимым даже заканчивать мысли. – И… вообще! Лучше бы ты мне не возвращал моего тела! Я же тебе не нужен! Эдвард замер на секунду, сузив глаза и сбивчиво дыша. Он чувствовал сейчас себя обиженным, нет – разъярённым. Он вдруг сообразил, что у него трясутся руки, сжатые в кулаках. Ещё немного – и он действительно зарядил бы не менее рассерженному Альфонсу по носу. Они стояли напротив друг друга и смотрели – одинаковым взглядом, в одинаковой позе – и почти с ненавистью. Братья были сейчас настолько похожи друг на друга, что, если бы кто-то увидел их в этот момент, ему стало бы жутко – будто поставили зеркало. Первым смог взять себя в руки (если это так можно назвать, конечно) Эдвард. Он резко развернулся, схватил с оказавшейся под рукой вешалки тёмный плащ, который ему достался в память от того мира, и направился к двери. Разгорячённый Альфонс выпрямился и зло бросил вслед: – Что, уйдёшь прогуляться? Нечего сказать в своё оправдание? Эд задержался на пороге. Не оборачиваясь, глухо, голосом, в котором звучал подавленный и еле сдерживаемый гнев: – Да, уйду проветриться куда-нибудь подальше от тебя. Мне казалось раньше, что ты мог ценить то, что я сделал. Но для тебя это не имеет никакого значения, – и он скрылся за дверью. Ал со всей дури пнул стоявшее рядом с ним кресло и, оседая на пол от резкой боли в ступне, прошипел сквозь зубы: – Ну и катись. Не больно надо. Эдвард, краем уха услышавший за спиной глухой удар и злой шёпот, хлопнул дверью, впечатал металлический кулак в стену рядом с ней и, тряхнув головой, тихо ответил – хотя и зная, что Альфонс его не услышит: – Ну и уйду, – и скрылся в вечерней дождливой темноте. *** Эдварду было уже двадцать. За последние два года, проведённые бок о бок с вполне очеловеченным Альфонсом, он сильно вытянулся (хотя Ал был всё равно и очень упрямо выше его сантиметров на десять, из-за чего старший периодически для виду ворчал и ерепенился) и повзрослел – по крайней мере, так казалось всем вокруг. И всё же внутренне практически не изменился – так казалось ему самому. Сегодняшняя ссора ударила по самому больному месту, и теперь Эду необходимо было убежище, где можно было бы спокойно молча повыть от боли. Лучше всего для этой цели подходил ночной Централ. Альфонс бессознательно – конечно, Эдвард не верил, что это было сделано ему назло, – нашёл его болевую точку и заехал по ней локтем. Из-за чего поссорились братья Элрики? Эд пытался понять, как они дошли до такого состояния – и мог только снова и снова, растравливая себе душу, прокручивать в голове обвинения, брошенные ему. Виновен, приговор обжалованию не подлежит. Но разве он виноват в самом деле? Альфонса раздражала холодность Эдварда. Да он и сам об этом знал. Тогда, когда кусочек души Ала смог оказаться в доспехах в том мире – разве не он отбрыкивался от горячих объятий брата? А потом – когда сам Эд смог ненадолго вернуться – не он ли в первую очередь начал с обвинений? А потом снова не обнял. А потом даже толком не попрощался, несмотря на отчаянные крики ему в спину. А потом, когда Ал оказался снова с ним, бросив этот мир, – снова то же. И то же. И то же. Из раза в раз. Альфонс смирился. Пока они путешествовали по всей Земле, пытаясь понять, как вернуться Домой, Эд разве что раза два позволил себе искренне обнять младшего брата, и… Наверное, это коробило. И вот теперь младший всё высказал ему. Даже больше. На последний упрёк можно было не обращать внимания, он знал об этом. Но остальное… Справедливо? Да. Ты дурак! Бесчувственный! Тогда он кричал так из-за кошки, которую Эд велел ему вернуть на улицу, а теперь… Но мог ли Ал знать и понимать то, что так боялся сказать Эдвард? Старший Элрик сердито пнул камень, попавшийся на пути. Конечно не мог. Это, разумеется, вину Эда не уменьшает, но в какой-то степени поясняет. Но как он мог ему сказать? Эдвард не мог признаться Альфонсу, что он боялся себя. Они всю жизнь провели бок о бок, сражаясь, теряя, страдая и учась чему-то. Эд не мог себя представить без Ала (и наоборот – хотя этот момент старший не учитывал). Братья Угрохаю-всех-включая-себя-за-брата-Элрики были неразлучны столько лет... И тем не менее, когда Алу вернулось его тело, когда они снова смогли быть вместе, Эд стал сознательно избегать прикосновений по причине того, что боялся. Боялся не сдержаться. Его жутко тянуло к самому близкому человеку в этом мире – к Альфонсу. И его пугала эта почти маниакальная привязанность. Он всегда искренне любил его и защищал, как и должно старшему брату, но, когда Эд увидел Ала после тяжёлой и изматывающей разлуки, увидел впервые – такого повзрослевшего и похожего на него, такого искреннего и любящего – под сердцем стало нехорошо тянуть. Поэтому он с самого начала избегал подолгу смотреть на младшего, особенно в тот день, когда в глазах Альфонса сверкали слёзы, а голос срывался от отчаяния. Эдвард был достаточно смел, чтобы признаться себе в очевидном. И теперь он чувствовал вину не только за то, что у Ала четыре года не было нормального тела, но и за то, что у него не было нормального детства, а теперь – из-за того, что, видите ли, Эдвард не справляется с собой, – не будет и взрослой жизни. Эд не был эгоистом. Скорее наоборот – он сознательно уклонялся от своих желаний для того, чтобы младшему брату было лучше. Он не хотел навязывать Алу своё покорёженное видение мира. – Ну не могу же я ему в лоб сказать! – Эдвард поднял лицо к затянутому тучами небу. – Этот дурак не поймёт! Не поймёт того, что так будет лучше для него самого. Безопаснее, что ли. Эд боялся своих желаний. Боялся того, что, раз обняв брата, не сможет его уже никогда отпустить, что не сдержится, потому что он любит его неправильно, не так, как нужно. Было мучительно признавать это, но не в традициях Стального алхимика было отступать перед своими демонами. Он их принял, как данность. Из тяжёлых мыслей Эдварда вывел звук глухого удара, будто от чего-то упавшего за спиной, и насмешливого шёпота рядом с ним. Он остановился. Куда это он мог так идти, что оказался в тупике? Ещё и тёмном каком-то… как бы ни было тяжело на душе, как бы его ни мучила его тайна, он не мог не вернуться домой и не попросить у Ала прощения. Потому что страшнее того, что он сорвётся, было только снова потерять брата и лишиться даже возможности его видеть, возможности смотреть в его огромные светлые глаза, даже когда брови Альфонса сердито хмурятся, возможности слышать его звенящий голос, возможности тайком по полночи простаивать на пороге его комнаты и до рези в глазах следить, как он мерно дышит во сне, и с ноющей нежностью замечать, как разметались золотые пряди по белой подушке. Он не мог себе этого позволить. В этом была вся жизнь. Надо было возвращаться. Эд хотел было повернуться, но не смог. Он вдруг почувствовал, что что-то оплело его ноги, прижало руки плотно к телу, что он с трудом может вздохнуть, не то, что пошевелиться. – Здравствуй, Стальной. Давно не виделись. – Зависть, – выдохнул Эдвард. Действительно, перед ним стоял и привычно насмешливо улыбался гомункул. – Не ожидал меня здесь увидеть? – Как ты оттуда выбрался? После такого… – чувствуя, как стягиваются связывающие его верёвки (или что это?), с трудом проговорил Эд. – Долгая и неинтересная история, – Зависть картинно зевнул. – Сейчас меня куда больше интересует другое. Даже в таком положении Эдвард умудрился иронически выгнуть бровь. Как, Зависть упускает возможность похвастаться своей несравненной мощью и хитростью? – Это тебе понравится куда больше, – Зависть зловеще улыбнулся, от чего у Эда всё внутри перевернулось. Естественно, ни один мускул его лица не дрогнул. – Во-первых, хотел сообщить, что с нашим папашей я разобрался окончательно. Это был его – отца – выбор, но у Эдварда засосало под ложечкой. Несмотря на то, что он так и не смог до конца простить его за детство и за смерть матери, он был для него важен – ведь они сблизились, когда Эд попал за Врата; к тому же он пожертвовал собой, чтобы они с Алом оказались вместе… Позволив себе только поморщиться, старший (теперь точно) Элрик холодно ответил: – Это был его выбор. И что теперь, разобрался с отцом, хочешь убить сводных братьев? Зависть вздохнул, что-то свистнуло, и Эд почувствовал острую горячую боль в районе щеки. Ему всё же удалось снова сохранить маску безразличия. Гомункул, впрочем, тут же опять ехидно улыбнулся. – Впрочем, ты почти угадал, конечно. Но убить – слишком просто, и ты это знаешь. Я уже убивал тебя, это не так интересно. Эд физически почувствовал, как каждая клетка его тела мучительно напряглась. Что этот гад задумал? Если он хоть пальцем тронет… – Не нервничай, я не собираюсь трогать твоего драгоценного братца – физически, разумеется. Я просто вас помучаю. Ну, а под конец, может, тебя и убью. – Что ты задумал, сволочь? – Эд дёрнулся, насколько смог, и тут же получил за это удар по второй щеке. Кровь медленно текла по лицу, горячо соскальзывала по шее, зловеще пропитывала воротник белоснежной рубашки. – Тебе известно, что телесные мучения несравнимо легче переносятся людьми, чем мучения психологические, верно, Стальной алхимик? Вина – самая страшная медленная пытка, которую изобрёл человек сам для себя. Вряд ли понаслышке знаешь. А теперь подумай только: вы поссорились. И вдруг Альфонс узнаёт, что его, – Зависть сделал акцент на этом слове, и Эд почувствовал, как к и без того горячим щекам приливает кровь, – его Эдварда похитили… мучают… а может, и убивают… и это всё из-за него – ведь это из-за ссоры с ним ты ушёл из дома, из-за него ты будешь страдать, из-за него ты умрёшь снова и, наконец, окончательно – а он никак не сможет тебе помочь – и даже сказать то, что он хотел сказать… – гомункул нехорошо сощурился. – Ты не посмеешь! – карие лучистые глаза Эдварда расширились страхом за то, что предстоит вынести Альфонсу. Мысль о том, что Зависть на что-то намекает (почему он сказал именно «его» Эдварда, что Альфонс мог хотеть ему сказать?), ушла куда-то вглубь и забилась в угол, но тревожно время от времени била изнутри по вискам. –… а ты будешь чувствовать вину, что он будет чувствовать вину, разве не прелесть? – с восторгом широко улыбнулся Зависть. – Не… – Не кричи, – поморщился гомункул, и на рот Эда легла плотная повязка, лишив его возможности сказать хоть что-нибудь и отобрав у него часть нужного воздуха. У него начинала кружиться голова. – Впрочем, пора начинать. Я передам это Альфонсу, – он вытащил из-за спины два листа и приложил один из них к щеке Эдварда. На белой бумаге осталась длинная кровавая полоса. – Только надо что-то написать, верно? Он, конечно, знает тебя до твоей последней царапины, но вряд ли опознает по засохшей крови. А вот с припиской легко! «Дорогой Альфонс, – Зависть вынул из ниоткуда карандаш и принялся писать, приложив лист к глухой кирпичной стене, – гуляя сегодня по городу, я встретил твоего старшего брата. Мы довольно мило с ним поболтали, и он было собрался уже возвращаться, сказал, что хочет извиниться перед тобой, но внезапно ему стало нехорошо. Я не мог позволить нашему Эдварду идти через весь город в таком состоянии, поэтому забрал его к себе», – гомункул деланно вздохнул. – Какая печальная история, не находишь, Стальной? Эд тоскливо промычал что-то в ответ. – Согласен. Но всё же нужно ещё кое-что. Для закрепления и прояснения. Напишу поверх твоей крови, а? – Зависть переложил наверх второй листок. – Итак, «P. S. Впрочем, шутки в сторону. Если тебе захочется увидеть Эдварда до того, что я с ним сделаю (или хотя бы до того, как он умрёт), то… ищи. Конечно, я не дам тебе никаких подсказок, иначе это было бы слишком просто. Это будет чудная игра», – Зависть почесал подбородок. – Чего-то ещё не хватает… ах да. «P. P. S. Думаю, полковник (а я-то думал, что он уже фюрер… передай ему, что я удивлён и разочарован. Вы иногда переигрываете в благородство) Мустанг любезно согласится предоставить силы Штаба в помощь. Спешу сообщить, что ничего против этого не имею. Не думаю, что участие военных облегчит тебе задачу. Итак, время пошло. Даю тебе девять дней. 1 марта всё будет кончено». Вот теперь готово, – он щёлкнул пальцами. Карандаш исчез, бумага свернулась и послушно легла в конверт. Эдвард наблюдал за махинациями Зависти с мрачной обречённостью. Когда тот закончил писать, Стальной закрыл глаза и взмолился: «Ал, прости меня». Открыть глаза он уже не смог – провалился в тяжёлое беспамятство, потеряв остатки воздуха в лёгких.

***

– Он упрямый баран! – кипятился Альфонс, сидя на диванчике в кабинете Мустанга. Риза поставила перед ним чашку чая. Рой покачал головой. – По-моему, ни для кого это не открытие, Альфонс, не так ли? – Да, но он абсолютный идиот! Спасибо, – Ал угрюмо кивнул Хоукай. Та со вздохом села на стул рядом с фельдфебелем Фьюри. В этот вечер вся команда была в Штабе. Сначала они допоздна засиделись с очередным отчётом, потом Рой очень долго и деловито обсуждал с Хавоком преимущества ношения юбок женщинами в армии (старший лейтенант только глаза закатывала), а потом к ним заявился разъярённый Альфонс. За последний месяц братья Элрики снова стали здесь абсолютно своими (впрочем, как это было и раньше), Ал решился этой весной, в апреле, сдавать экзамен, и все привыкли относиться к их появлениям как к должному. Больше того, им были рады. Бесконечные пререкания Эдварда с полковником и смех Альфонса стали непременными составляющими вечерних дежурств. Теперь вся команда сочувственно выслушивала сердитые рассуждения Ала по поводу упрямства его братца. Для всех они были как собственные дети, они выросли на их глазах. Да, они постоянно ссорились из-за ерунды. Но ведь как поссорятся, так и помирятся, да и в словах Альфонса было слышно, как всегда, больше любви, нежели злости. К тому же характер у старшего Элрика действительно был далеко не сахар. И всё же сегодня что-то словно давило на всех. Какое-то мрачное предчувствие. Хотя с чего бы? Бреда зевнул, Хавок задумчиво перелистнул страницы очередного отчёта. – Он ведь всё равно скоро вернётся, – Ватто Фарман, бывший подчинённый Хьюза, серьёзно взглянул на Альфонса из-за своего стола. – Да, но… Мустанг почти всё время молчал, хотя на языке (как и у Ризы – о чём оба не подозревали) вертелось: «Не стоило бы ему бродить в одиночку по ночному Централу». Хотя что может случиться с самим Стальным алхимиком? Диалог прервал осторожный стук в дверь. Хавок подскочил и с обычным своим оптимизмом заявил: – Ну, вероятно, вот и он! – и направился к двери. Все замерли. Ал раздумывал, какое из выражений лица, свойственное оскорблённой невинности, ему лучше принять, когда за дверью показалась старушка в форме уборщицы. Команда разочарованно вздохнула. Хавок попытался улыбнуться. – Добрый вечер, мэм! Извините, мы тут засиделись… Женщина, доходившая ему едва по пояс, с глазами, спрятанными под обвисшей морщинистой кожей, прошамкала: – Нет-нет, что вы, – и по-доброму, как умеют только пожилые дамы, улыбнулась. – Но на первом этаже меня остановил какой-то молодой человек, попросил передать мистеру Альфонсу Элрику вот это письмо и сказал, что он, скорее всего, в этом кабинете… Ал удивлённо повернул голову. Ему? Письмо? От кого, от Эда что ли? Ересь какая-то – брату-то с чего бы писать? А может, он решил так извиниться? – А какой молодой человек – светловолосый, с карими глазами? – спросила Риза. – Не знаю, золотко, я не успела даже головы поднять – только голос услышала и почувствовала, как мне конверт в руки сунули, – вручив свёрток подошедшему Альфонсу, старушка развела руками. Мустанг покачал головой. – Хорошо, мэм, спасибо… извините, мы скоро освободим кабинет. – Ничего-ничего, милок, сидите хоть до утра, сегодня я здесь не мою. Доброго вечера! – бабуля помахала рукой и бодро удалилась по коридору. Хавок закрыл за ней дверь, Альфонс вернулся на место, вскрыл письмо и, взяв чашку с чаем, принялся читать. На несколько секунд повисла тишина. Все внимательно следили за Алом. У Роя нехорошо заурчало в животе. На первом листке младший Элрик хмурился, поджимая губы. «Балбес, идиот…» – тревожно вертелось на языке. «Извиниться». «Нашему». Стало плохо? Эд слишком сильный и ловкий, чтобы ему стало плохо ни с того ни с сего. Всё это пугало и нервировало. Но, когда он переложил наверх второй лист, прочерченный по всей длине тёмной полоской засохшей крови, тревога сменилась паникой, и Альфонс выронил из рук кружку, звонко отскочившую от пола и разбившуюся на горку осколков. Лейтенант Хоукай резко встала, вцепившись пальцами в спинку соседнего стула, Мустанг в каких-то три секунды оказался возле Ала, выхватив у него листки из ладони. Впрочем, они бы и так выпали. Альфонс разжал ослабевшие пальцы, наклонился вперёд и схватился за голову. Рой пробежался глазами по строчкам и побелел как полотно. У Ала начали дрожать руки. Не поднимая головы, он полувздохом, полувсхлипом выдавил из себя: – Это моя вина.

***

Спустя полчаса после того, как старушка передала им письмо – полчаса, за которые это самое проклятое письмо прошло по всем рукам, за которые команда кое-как умудрилась отпоить Альфонса успокоительным и принять достаточно строгий спокойный вид, Мустанг, сидящий на диване рядом с Алом, положил ему руку на плечо. – Мы найдём его, Ал, – он никогда раньше так не обращался к нему. – Живого. Альфонс судорожно кивнул. Как бы то ни было, один он не справится, хотя вина за произошедшее целиком и полностью лежала на нём. – Но нужно с чего-то начать, Альфонс. От кого это письмо? – голос полковника не стал менее мягким (вообще удивительно было слышать его именно так), но звучал теперь на порядок строже. А может, дело было в том, что похититель задел его лично? Нет, взгляд говорил о другом. Когда дело касалось его команды (читай семьи), Рою всегда было плевать на себя и на то, что о нём говорят. Ал поднял голову. Вокруг него столпились люди, на лицах которых была написана решимость. Эд был своим. Его здесь любили, каким бы вредным он ни был, искренне любили, даже (особенно!) полковник. Да и вредничал-то он скорее для виду, по-детски. Потерять его снова и безвозвратно для всех будет кошмаром. Младший Элрик стиснул зубы. – Я… знал бы я. Хотя… но как? Разве это возможно?.. – Альфонс, если ты будешь говорить обрывками фраз, мы никогда не сможем догадаться, что ты имеешь в виду, – Риза нервно теребила воротник формы. Конечно, с полуфразы мог бы понять только Эд… – Первое, что мне приходит в голову, – это Зависть. Если вы хотите знать, почему я спрашиваю, возможно ли это, – Зависть был за Вратами. Эд видел его. Он был там огромной, длинной змеёй. Не думайте, пожалуйста, что я сошёл с ума. Он создавал этот алхимический круг, через который они начали атаку на наш мир, помните? – с языка чуть не сорвалось «это тоже из-за меня». – Он, – Ал запнулся, – он делал это потому, что наш отец пришёл к нему и согласился… принести себя в жертву, чтобы можно было открыть Врата, – он смешался и вновь опустил голову. Повисло тяжёлое молчание. Спустя ещё несколько секунд Альфонс продолжил: – Я не знаю никого, кто бы мог ненавидеть нашу семью сильнее. – Почему? За что? – удивился вслух Фьюри. Бреда шикнул было на него, но Ал махнул рукой. – Правильный вопрос, не надо. Потому что Зависть – это гомункул первого ребёнка нашего отца. Не выжившего. От Данте. Нет, я правда не сошёл с ума! Полковник, вы же помните, вам о ней рассказывала учитель! А он ведь Зависть! Семь пар шокированных глаз уставились на Альфонса. Тот сглотнул и по-детски шмыгнул носом. Мустанг запустил пальцы в волосы и недоверчиво покачал головой. К такому жизнь его не готовила. – Но это лишь… постойте, – Ала вдруг как током прошибло. – А… а с каких пор эта старушка тут работает? Я никогда раньше её не видел, а мы бываем так часто, что… – Идиот! – Мустанг со всей силы хлопнул себя по лбу так, что его подчинённые шарахнулись в разные стороны. – Я просто идиот! Ждите здесь! – и он вылетел за дверь, сопровождаемый недоумевающим взглядом Ала. Впрочем, недолго – как только дверь за полковником закрылась, младший Элрик спрятал лицо в ладонях. Место Мустанга заняла Риза. Альфонсу пришлось выпить ещё чашку чая с успокоительным прежде, чем Рой, непривычно растрёпанный, расстроенный и потерянный, вернулся в кабинет и упал на диван с другого бока от Ала. – Старушка действительно работает у нас уборщицей со вчерашнего дня. Я её только что видел. Она на самом деле всего лишь передала письмо. А на проходной мне сказали, – он поджал губы, – что письмо… передал Эдвард. Ал горько усмехнулся. – Что ж, поздравляю нас, господа. Это действительно был Зависть.