Наше место под солнцем

Сколько себя помнил, Субин всегда мечтал о доме. Ну, знаете, о том самом месте, где всегда уютно и светло? Где крыша над головой не протекает, а пауки не ползают, когда ты собираешься убираться. Где в твоём распоряжении личная комната с собственной кроватью, а сам ты наконец-то чувствуешь себя в безопасности. Чувствуешь себя комфортно. Ты наконец-то чувствуешь себя в порядке. Поэтому, когда отец скончался, а им с матерью и младшей сестрой пришлось переехать к бабушке куда-то за город, где от цивилизации осталось лишь название, Субин запрятал все детские, наивные мечты куда подальше. Он знал, что сейчас, с этого самого момента, он больше не может раскисать, больше не может витать где-то в своем мире, придумывая идеальную жизнь. С отцом он никогда не был дружен: всему причиной его каждодневные ссоры с матерью, когда Субину пришлось тащить маленькую Йену, которая так боготворила отца, в кладовку и запираться там, пока крики не стихнут. Он знал, что ничем не может помочь. Знал, что от его действий станет ещё хуже, поэтому пообещал себе и матери, которая прятала синяки под тонной тональника, наивно полагая, что дети не заметят, пообещал, что не позволит сестре жить той же жизнью. Его жизнью. На похоронах маленький Субин, которому так рано пришлось повзрослеть, не понимал, почему они все плачут. «Отец был подонком. Он никого из нас не любил. Он избивал собственную жену и совсем наплевал на существование детей», — думал Чхве, вглядываясь в посмертный портрет отца. Мужчина с портрета, с темными волосами и недельной щетиной – мама так и не смогла уговорить его побриться, – для Йены казался совсем живым. Она рыдала, извивалась в руках брата, содрогалась от вспышек гнева на весь этот мир, а потом начала смотреть на присутствующих невидящим, туманным взглядом. Субин лишь смог похлопать её по спине и набраться смелости, чтобы не разрушить ее детские заблуждения. Потому что для него отец был давно мёртв. Их мать давно потеряла себя, она просто предпочитала не говорить об этом детям. Предпочитала ничего не говорить, молчать, закрыться, как и закрывала свои синяки и побои. По привычке, когда они ужинали за одним столом, что бывало не так часто, она все ещё прикрывала лицо волосами и старалась сильно не выгибать шею. Субин замечал, как она кривится, стоило потянуться через весь стол за перечницей или подняться за ещё одной тарелкой. Каждый раз он винил в этом отца, винил себя, винил их ничтожную жизнь за то, что им приходится проходить через всё это. А в один из осенних дней, когда малышка Йена с копной растрёпанных после бега волос уснула прямо на его руках, мама ушла. До сих пор бабушка так и не сказала им с сестрой точную причину, но Субину и хватало того, что мать сказала перед их последним совместным ужином. Тогда, уставшая и вымотанная после второй подработки, на которой она пыталась заработать им на жизнь, ведь бабушкина пенсия не могла покрыть все расходы, она плюхнулась на пол прямо в пальто и обуви. Субин с Йеной как раз выучили новое стихотворение для первого класса, и девочка с блеском в глазах собиралась рассказать его матери. Весь день она упрямо твердила, что этот жест определенно придаст их дорогой мамочке сил и она крепко обнимет их. Йена была так невинна, так юна и слишком наивна, поэтому десятилетнему Субину ничего не оставалось, как только помочь Йене доучить последние, завершающие строчки. За скудным ужином – белый рис и ростки фасоли, – Йена вся дрожала от нетерпения. Субин постукивал указательным пальцем по колену, отбивая ритм песни, которую не так давно услышал на радио: что-то новое, освежающее и такое лёгкое! Когда мать отложила ложку и тяжело вздохнула, Субин всё понял. Дом его мечты, который он так упорно продолжал строить в сердце, развалился. «Вы знаете, что происходит, когда люди сдаются?» Йена экспрессивно замахала руками, от чего чуть не перевернула свою тарелку. «В одной сказке, которую бабушка читала, говорится, что такие люди перестают существовать. Я права, мамочка?» «Да, Йена, — девочка гордо подняла голову, а Субин с трудом проглотил застрявший в горле рис, — ты определенно права. Но почему они сдаются? Ты знаешь, милая?» Йена покрутила пальцем у виска, как часто видела в фильмах, которые смотрела с отцом. С двумя длинными хвостиками на голове и в этом платье с накрахмаленным бабушкой воротником, Йена выглядела настоящей принцессой. «Так жаль, — вдруг подумал Субин, — что мама никогда не видела её такой». «Потому что они устали?» «Нет, — наконец встрял Субин. Ему надоело смотреть на то, как мама пытается оправдаться, рассказывая сказке маленькой дочери, — они просто не хотят больше пытаться. Такие люди слабые. Они думают, что уже всё потеряно, поэтому и сдаются. Слабаки». Йена переводила сбитый с толку взгляд с матери на брата. Когда, наконец, женщина выпрямилась, разглаживая невидимые складки на зашитой вручную юбке, то даже не повела бровью. «Ты прав, Субин. Ты всегда хорошо видел людей насквозь. Ты знаешь, что происходит потом? Когда они уверены, что сдались?» В карих, почти чёрных глазах мальчишки заплясали чёртики. «А потом они уходят». В тот осенний день, когда малышка Йена с копной растрёпанных после бега волос уснула прямо на его руках, мама ушла.

***

– Может, подстричься налысо было и не такой плохой идеей, — пробормотал Субин, доставая из ванной мокрые волосы сестры. Парень обречённо вздохнул – «Ничего с ней не поделаешь!» — и выбросил их в урну. Последние несколько лет он изо всех сил пытался объяснить Йене, что нужно везде и во всем поддерживать чистоту и порядок, нарочно приговаривая, что так бы поступила мама. Последняя фраза отрезвляла сильнее всего, потому что лишь после этого Чхве Йена наконец начинала замечать беспорядок в своей комнате – или лишь на ее половине, — и брала в нежные руки тряпку. «Тебе совсем все равно на мои слова?» — спрашивал Субин каждый раз, стоило Йене пропустить его речь об «убранной комнате и собранных мыслях». «Я просто опаздываю! – каждый день Чхве Йена практиковалась в нахождении новых отмазок. – Торжественно клянусь, что уберусь завтра». Йена так и не изменилась: всё такая же громкая и беспечная. Совершенно не думала про то, как будет жить через несколько лет, в то время как Субин записывал каждые расходы в очередной блокнот. За семь лет мать ни разу не объявилась, денег после смерти отца почти не осталось, а бабушка больше не могла работать. Субин в панике нашел несколько подработок, сдружился с сыном владельца ближайшего продуктового и теперь мог брать продукты, срок годности которых истекал на следующий день. «Это лучше, чем голодать», — думал Субин. Пока что всё шло своим чередом. Пока что Йена улыбалась, рассказывая ему о своих подружках и предлагая познакомить с кем-нибудь. Пока что Субин ухаживал за бабушкой. Пока что всё было в порядке. – Чхве Йена, получишь по шее, если ещё раз оставишь свои волосы в ванной, — предупредил парень, хватая со стола огурец. Он уже отнес бабушке завтрак, приготовленный на быструю руку – сестра упрямо отказывалась готовить, — и засёк время до выхода на автобус. Автобусная остановка располагалась в двадцати минутах от дома, поэтому приходилось выходить заранее и ставить несколько будильников, чтобы не проспать. Их район не славился большим выбором транспорта, поэтому больше ничего не оставалось. Йена за обе щеки уплетала рагу из овощей с рисом и что-то промычал на слова брата. – Ну ты хоть запивай, а то подавишься. Не торопись, время до выхода ещё есть. – Сам бы поел что-нибудь, — пробормотал она, убирая непослушную прядь с лица. – А то упадешь еще в обморок, а мне тебя снова до дома тащи. — Было всего один раз, а ты каждый день вспоминаешь! – возразил Субин, заставляя младшую засмеяться. Больше всего он любил слушать ее смех, звонкий, яркий, шумный, звенящий в ушах. Су зачерпнул ложку риса и улыбнулся. – Как твои месячные? Уже закончились? Я собираюсь заскочить в магазин после учебы, так что скажи, если тебе что-нибудь надо. – Всё хорошо, — Йена осушила стакан воды и пригладила вечно непослушные волосы. Светлые, пшеничные волосы и карие глаза – они с Субином были так похожи! Единственное, Йена доходила брату до плеча, а Су вечно сетовал, что врезается в дверной проход. Йена прекрасно понимала, что их отношения с братом отличаются от девчонок в её классе: слышала, как они обсуждают свои семейные ссоры в туалете и за обедом. Чхве Йена понимала это, как и понимала то, что это полностью заслуга брата. Незадолго до первых месячных Субин объяснил сестре, что это такое, объяснил, что этого процесса не нужно стыдиться, и она всегда может попросить его о помощи. Субин приносил ей теплое полотенце и клал на живот, чтобы облегчить боль, покупал таблетки и любимые сладости. Йена даже не догадывалась о том, что парню пришлось изучить несколько интернет-форумов, чтобы разобраться, чтобы быть опорой, чтобы не оставить ее беспомощной. Этим должна заниматься мать. Но в их семье Чхве Субин занимает все роли. – Я тут подумала, — неуверенно протянула Йена, и Субин, запустив пальцы в русые волосы, отставив тарелку с едой, — ты помнишь мою подругу Минджу? Ким Минджу. У нее ещё брелок на портфеле в виде Микасы из «Атаки на титанов». Я помню, как ты заметил его, когда ждал меня у школьных ворот. – Так ты всё-таки нашла, где она его купила? – Нет же, — отмахнулась Йена и немного покраснела. Совсем чуть-чуть, но брат смотрел слишком проницательно, поэтому соврать не получилось. Приложив ладонь к щеке, младшая Чхве спросила: – Ты не хочешь сходить с ней в кино? Она очень хорошая и спрашивала твой номер, и я сказала, что ты подумаешь. Может, вам и правда сходить куда-нибудь? Знаешь, Минджу очень интересная! Я думаю, вам было бы очень... — Йена, — мягко начал Субин, – ты же знаешь, что я отвечу. Сестра поднялась с пола, опрокидывая стакан с водой, за что потом будет мыть пол, но сейчас её это не волновало, и запротестовала: – Знаю я, но ты даже не разговаривал с ней! Я не понимаю, почему ты даже шанса девушкам не даёшь! Она моя подруга и говорить ей такое будет немного неловко, не думаешь? Разве ты не можешь уделить один вечер свиданию, а не сидению за книжками? Достаточно весомо аргументировала? Чхве Йена пылала. Она и правда гордилась своей речью, гордилась и тем, что ни разу не запнулась, и выговорила все слова с расстановкой. Сегодня это была личная победа девушки, которую она мысленно забросила в воображаемую шкатулку для гордости. Этому приёму как-то научил ее Субин. В тот день он сказал, что она должна жить так, чтобы чувствовать гордость за каждое произнесённое слово и совершенное действие, а Йена запомнила на всю жизнь. Субин молчал. Должен же был что-то ответить, но молчал, упрямо сомкнув губы. Он прятался за книгами, о чем почти сказала Йена. Он прятался за книгами, чтобы поступить в университет. Он прятался за книгами, чтобы быть лучшей версией себя. Он прятался за книгами, чтобы ни с кем не сближаться. Он прятался. Чтобы снова не обжечься. – Хорошо, Йена. Я попробую сделать с этим что-нибудь, но я не... Закончить ему не удалось: сестра завизжала от радости и плюхнулась в его объятия, развернув и его стакан с нетронутой водой.

***

Бомгю и не думал, что картошка фри так прекрасно сочетается с мороженным. Наверное, после бессонной ночи любая еда будет казаться произведением искусства. Чхве разлепил глаза, когда понял, что проспал два с половиной урока. Он снова засиделся допоздна, встретил рассвет, дописал очередную песню и с облегчением заснул прямо за рабочим столом. В полшестого утра Бомгю всё-таки пришлось перебраться на диван, где он и проспал уроки. Завтракая на ходу остатками из Макдональдса, Бомгю провел рукой по коллекционным пластинкам «The Beatles» и проверил стриминговую площадку. Он уже несколько дней не проводил трансляции, не исполнял собственные песни, не чувствовал себя живым. А сегодня, когда отец наконец-то задержится допоздна на совещание, парень сможет играть во всю мощь. Любимая гитара, подаренная мамой на шестнадцатилетние, аккуратно стояла возле кровати. Первое время Бомгю дышать рядом с ней боялся, не то, что в руках держать, касаться струн. Он и о музыке толком ничего не знал, когда выпросил у родителей гитару. Отец долго возмущался, мол, что за игры сын придумал, когда одна учёба должна быть в голове, но мама согласилась. Бомгю еле смог поверить собственным глазам, когда на утро, в свой день рождения, на который он ничего уже и не ждал, увидел на кровати заветный музыкальный инструмент. После этого родители ещё долго спорили: мама защищала сына и оправдывала его страсть к творчеству, а отец винил жену в том, что она подарила ему эту бесполезную вещь. А Бомгю словно летать научился: так высоко он взлетел, так широко открыл крылья! Когда Бомгю вбежал в кабинет перед звонком, Джей громко присвистнул, за что получил по голове. – Опаздываешь, Гю. – А ты, я вижу, ждал меня, — парировал Бомгю. – На свидание зовёшь или сразу в мотель? Джей замахнулся, чтобы ответить – как его выводили из себя подобные слова друга! – но в класс вошёл учитель, и Паку пришлось оставить это на потом. Зато Бомгю ни разу не покраснел, пока говорил. Наоборот, Чхве словно уверенности набрался: так он выпрямил спину и снова строчил что-то на исписанном листе бумаги. А Джею ведь снова пришлось его задницу прикрывать, снова пришлось искать оправдания, а в ответ он получил лишь очередную дерзость от Гю и никакой благодарности. Как же грубо! Пак Джей знал Бомгю со времён средней школы, когда оба перевелись в новую школу и чувствовали себя белыми воронами: Бомгю - потому что слишком широко смеялся и всё ещё разговаривал на диалекте Тэгу, Джей – потому что выделялся среди одноклассников дорогой одеждой и вёл себя, как истинный чеболь*. Вскоре оба подружились, сошлись в столовой за одним столиком и так и не смогли расстаться. Бомгю часто шутил, что «это все судьба, Пак Джей, и нам суждено было встретиться в этой крохотной школе», а Джей лишь отмахивался, но в глубине души был полностью согласен со словами друга. Конечно, где же ещё встретятся два придурка, которые делят один мозг на двоих, как не в средней школе? В стенах школы Бомгю был тихим и неловким, носил закрытые вещи, завязывал цветные шнурки на черных кедах и часто поправлял пальцами пышные темные волосы. Не так давно он решил отращивать их, потому что такой имидж отлично подойдёт к его новой песне, а Джей лишь посмеялся над словами Гю. Конечно, Пак не имел ничего плохого, просто особенность была такая у Бомгю: говорить всё, что он думает, не стесняясь и не подбирая выражений. Наверное, именно поэтому он писал настолько чувственные песни. Наверное, поэтому что-то в сердце Джея трепетало, стоило парню взять в руки гитару. Родителям Гю не играл – может, маме пару раз по праздникам, но в его семье это не приветствовалось, — зато Джею дал послушать пару работ. Особенно Джею запомнилась песня о «юности, липах и минах в сердце». Бомгю, с его хрипотцой в голосе, пел так, словно сам испытал тяжёлое расставание, хотя на деле Джей никогда не видел его с девушкой. «Тебе девчонки вообще нравятся?» — спросил как-то Пак, сидя в комнате друга. Ему всегда нравилось то, с какой теплотой и любовью друг развесил музыкальные пластинки на стене, покрасил дверь белой краской и где-то достал огромный, почти с ростом, плакат Фредди Меркьюри. «Девушки? Они милые». С тех пор Джей отбросил любые попытки расспросить Гю о личной жизни. Всё, чем тот дышал, была музыка. И лишь она держала Чхве Бомгю на плаву. Бомгю выбежал в туалет как раз перед устным опросом. С рук ему это не сойдет, все равно вызовут когда-нибудь, но сегодня учитель Сон в хорошем настроении, так что стоит воспользоваться её добротой хоть раз. Историю Чхве не учил, конспекты писал по настроению, а тесты успешно сдавал наугад, чередуя варианты ответов. Тыкал пальцем в небо – и попадал. Бомгю считал, что заслужил небольшой перерыв за такой тяжёлый труд, поэтому укрылся в туалете. Вымыл руки с мылом, потом умыл прохладной водой лицо, затем начал пересчитывать плитку у зеркала. Когда дверь уборной открылась, Чхве перешёл за сотню и перестал вести счёт времени. Парень встал рядом с Гю, застирывая пятно от ручки на рубашке. Когда рубашка внезапно начала просвечиваться, он чертыхнулся. Из его уст это звучало так мило и в то же время неловко, что Бомгю не смог сдержать смешок, а потом спохватился и поспешно сказал: – Не подумай ничего такого, — он заметил бейджик на рубашке парня и прочитал: – Чхве Субин. Субин-а, не думай ничего такого. Просто звучал ты ужасно мило, вот я и не сдержался. Кстати, не думаю, что пятно так просто отстирается. Ну, удачи, – Гю отсалютовал Субину, который стоял в замешательстве с куском мыла в руке, и отправился на урок. «Девушки милые, — думал Бомгю, садясь за парту и ловя на себе разгневанный взгляд Джея, которого уже два раза вызвали отвечать, раз Бомгю вышел, – но некоторые парни несомненно милее».