Наше место под солнцем

Сегодня Йена была чересчур взвинченная. Она без умолку пыталась рассказать что-то Субину про Минджу, активно жестикулировала и смешно надувала губы уточкой. Старший Чхве слушал ее в пол-уха. После того, как он вернулся из уборной в класс, а ручка так и не отстиралась, Субин погряз в собственных мыслях. Всё думал о том парне, его одногодке, думал о его непринуждённой манере разговаривать. У Субина было не так много друзей, но все, с кем он общался, предпочитали держать свои истинные мысли и намерения при себе. А этот... В общем, Чхве Субин и сам не понял, как наступил вечер, а он уже тёрся у кинотеатра с попкорном в одной руке и напитками – в другой. Ким Минджу оказалась очень миниатюрной и милой девушкой с аккуратно уложенными на бок локонами. Она много смеялась – хотя Субин и не видел ничего смешного, - много улыбалась, когда ему хотелось пустить слезу, и то и дело пыталась коснуться его руки. Субин от всех действий чувствовал себя слишком неловко, ужасно краснел и теперь молился, чтобы она этого не увидела. Каждые полчаса Су сверялся с часами, почти начал грызть ногти и учащенно дышать, когда вдруг Минджу повернулась в его сторону, взглянула своими большими глазами в его лицо и произнесла: – Субин-оппа, поцелуешь меня? Твою мать, Чхве Йена! А потом Субин сбежал. Сбежал, потому что устал пытаться доказать что-то себе. «Вот же идиот! – думал он, стоя на автобусной остановке. Лицо Минджу в тот момент превратилось в камень, длинные ресницы затрепетали. Как он только мог взять и уйти, не сказав ни слова? – Полный придурок!». Субин спрятал пунцовое лицо в ладонях. Йена убьёт его, медленно порежет на кусочки, а потом приготовит бэнто**. Словно забыв, что именно он старший в их семье, Субин судорожно пытался придумать отличное оправдание, но провалился: лгун из него никудышный. Йена за пять секунд расколит его, а потом схватит швабру – чёрт бы её побрал! – не дав брату возможности укрыться. Но Чхве Субин не мог и дальше обманывать бедную девушку, давать ей ничтожную возможность на дальнейшие встречи. Лучше уж сбежать с позором, чем притворяться другим человеком. – Интересно, она тоже так думала перед уходом? – Разговариваешь сам с собой? Субин встрепенулся: он по привычке вслух произнёс, а кто-то всё же услышал. Парень из уборной присел рядом с совершенно спокойным и расслабленным лицом, натянул капюшон фиолетовой толстовки на голову и повернулся вполоборота. Какой же он собранный! Субин никак понять не мог, откуда в нем столько контроля над собой, почему он выглядит так умиротворенно, словно ни единая мысль не заботит. – Так это ты, – воодушевился Бомгю, а потом и представился: – Я Чхве Бомгю, не знаешь меня? Хотя, я и не особо свечусь в школе. Так ты любишь сам с собой поговорить, да, Субин-а? И как, помогает? Может, и мне тоже попробовать? Так, что там нужно говорить? «Чхве Бомгю, ты такой идио...». – Это были просто неконтролируемые мысли вслух, — поправил парня Су. – Обычно я держу себя в руках, но не сегодня. – Что, неудачный день? Или, — Гю заговорчески хмыкнул, – неудачное свидание? Субин подпрыгнул от неожиданности. Он что, только что его мысли прочёл? Бомгю рассмеялся – боже, словно дверной колокольчик! – и откинул капюшон толстовки. Темные, длинные волосы щекотали уши, а светлые мелированные пряди мерцали при свете фонаря. Субин стыдливо причесал собственную непослушную шевелюру, которую по просьбе сестры четверть часа укладывал у зеркала, а потом спрятал руки в карманах брюк. И чего это он вдруг оробел? Рядом с Чхве Бомгю всё казалось другим. Особенным. Чхве Бомгю был особенным. Есть же в мире люди, рядом с которыми даже атмосфера меняется, и Бомгю был одним из таких. Он невинно улыбался, крутил пальцы на руках, болтал ногами, сидя на остановке, и точно смотрел прямо в сердце Субину. – Ты был прав, — внезапно голос Субина прорезал тишину, – ручка не отстиралась. Ходил как идиот с мокрым пятном. – Идиоты всегда нужны. Кто же будет смешить народ? Я не говорю про шутов, а про обычных людей, как мы с тобой. Если мы можем поднять кому-то настроение нашими действиями, то почему нет? Один раз же живём. Я вот тоже кое-что делаю, — Бомгю хмыкнул, подняв уголок губ и заставляя глаза Субина загореться любопытством. Гю подвинулся ближе, положил свою невесомую ладонь на плечо Су и сказал: – Я музыку пишу, а ты как свою молодость тратишь? Тоже на что-то бесполезное? Субин замер. Как он тратит свою молодость? Что он делает, чтобы чувствовать себя живым? Неужели каждый прожитый день его жизни проходит зря, не оставляя даже малейшего яркого воспоминания? Однажды он уже попробовал жить так, как мечтал. С тех пор Чхве Субин забыл про мечты. Но Бомгю говорил серьёзно: это было видно по его глазам, таким ярким и глубоким, темно-карим с шоколадной крошкой и блёстками вместо радужки. Чхве Бомгю летал, кружил в облаках с гитарой под рукой и текстами песен в голове. Джей часто бубнил, что «нельзя же быть настолько беспечным и нужно думать о будущем», но Гю крутил головой, делая очередные пометки на страницах учебника по экономике. Пока музыка поёт в сердце, Бомгю будет продолжать жить. – Я, — неуверенно начал Субин, – я хочу свой дом. И комнату. И маленький шалаш в ветвях дерева. Хочу не волноваться о том, что будет завтра. О том, что я должен сделать, чтобы прожить ещё один день, — Чхве тяжело вздохнул – и спохватился: ни с того ни с сего он вдруг рассказал незнакомцу свою заветную мечту, поведал о мире, в котором мечтал жить. Щеки моментально налились румянцем, а сердце бешено застучало. – Забудь об этом! Это всё бред. Я просто хочу, чтобы всё было хорошо. Да, этого и хочу. – Незачем стесняться собственного сердца, — уверенно изрёк Гю. – Если ты не будешь делать то, что нравится, то станешь счастливее? Это поможет тебе построить хорошее «завтра». Ведь за каждым «завтра» стоит уверенное «сегодня», разве нет? Автобус парня подъехал — и он ушел, помахав на прощание. Субин остался один, нервно теребя замок мастерки. А станет ли он счастливее?

***

Домой Субин пришел позже, чем планировал. Захватил по пути несколько рыбных пирожков, отдав последнюю мелочь. Йена любила мучное и души не чаяла в пирожках, поэтому Субин попытался её задобрить. На кухне горел свет. Субин снял обувь, вошёл – и чуть не столкнулся с подушкой. Чхве Йена, плотно сжав губы, что те аж побелели, сидела на полу. Плечи напряжены, голова чуть наклонена вбок и этот оценивающий взгляд – Субину не искупить вину даже любимыми сладостями. Никакого ужина, о котором обещала сестра, она не приготовила, зато приготовила отличную взбучку. – Эй, ты! – взорвалась Йена. – Ты что вообще творишь?! И как мне в глаза Минджу смотреть? Бедняжка выскочила из кинотеатра вся в слезах после твоей выходки, а я чуть не умерла от стыда. Скажи, так сложно было выручить меня хоть разочек? Разве тебе от этого не будет лучше? Разве ты сам не хочешь встречаться с кем-нибудь, ходить на свидания? Если она тебе настолько не понравилась, мог поступить как-то поделикатнее... – Я идиот, Йена, и я признаю свой поступок. Но мне не интересна Минджу. Пожалуйста, скажи ей об этом, потому что моей совести не хватит взглянуть ей в глаза ещё раз, — Субин оборвал сестру, а потом добавил: – И скажи, чтобы она больше не просила незнакомцев поцеловать её. Как-то всё это не вяжется с её милым образом. Субин почти рассказал. Почти признался, но снова струсил. Струсил, как их мать, побоявшись такой жизни. Струсил из-за собственной жалости. – А Бомгю бы не струсил, — вдруг снова вслух подумал Су. А Чхве Бомгю был храбр сердцем. Словно львёнок, он вприпрыжку заскочил в комнату, включил трансляцию и, играя на гитаре первые аккорды новой песни, радостно прикрикнул: «Свобода!». Как же он был счастлив! Как любил эту жизнь! Неужели жизнь Субина была настолько несчастна? Неужели он не видел радости даже в мелочах? В жизни Чхве Субина определенно не хватало хорошей музыки. Субин и сам не понял, в какой момент его жизни всё так переменилось. В школе он по-прежнему не выделялся, часто заглядывал в блокнот с расходами, пару раз на дню, стоило им случайно пересечься, Бомгю называл его «мыльным мальчиком», а потом весело убегал. Рядом с Чхве постоянно тусовался высокий блондин, который с неким предубеждением поглядывал на Субина. Странно, но Субин словно ждал встреч с Бомгю, на уроке специально отпрашиваться в уборную, надеясь снова столкнуться с ним так. Стоило увидеть Гю в коридорах или у ворот школы, как Субин по привычке расправлял плечи, прочищал горло и старался не вести себя слишком неловко. Дома Йена нарочно избегала брата, игнорировала его слова, а однажды и вовсе не отвечала весь день на звонки и пришла поздней ночью. На вопросы брата она лишь отмахивались, и Субин думал, что она всё ещё обижается из-за Минджу, но позже Чхве начал догадываться. Началось с того, что Йена уходила к подругам, а потом Субин встречал так называемых подруг в магазине или на свидание. Здание средней школы располагалось в другом районе, поэтому за сестрой Су проследить не мог. Его беспокоило её поведение, беспокоило, что она перестала доверять ему из-за той выходки, и теперь не может поделиться тем, что у нее на душе. Сколько себя помнил, Субин всегда приглядывал за Йеной. Она, в свою очередь, рассказывала старшему брату совершенно обо всем, болтала без умолку, что остановить её могла лишь еда. Вечером перед школой Субин услышал, как она с кем-то оживлённо болтала по телефону в ванной. Из-под двери раздавался заглушённый смех, словно Йена специально прикрывала рот ладонью, чтобы никто не услышал. В сердце Субина что-то больно кольнуло. Он хотел отворить дверь, зайти, спросить, но тут же опустил ручку двери. Никогда не вмешиваться в личную жизнь. Так поступают люди, которые доверяют. Субин тяжело выдохнул и смирился. Постарался смириться. По крайней мере, он не будет тем, кто будет лезть в её секреты. Пусть ей только не будет больно. – Мыльный мальчик! – Гю мчался по опустевшему после звонка коридору. Субин умудрился опоздать: готовил завтрак для сестры, к которому она даже не притронулась. Впервые Субин ощутил опустошение, даже уход матери и смерть отца не смогла выбить землю из-под ног так, как это сделало равнодушие Йены. Но, увидев перед собой счастливое лицо Бомгю, Су словно ото сна проснулся. Внезапно все проблемы покинули его, а дышать стало легче. Бывает же такое при виде другого человека, когда одно его присутствие спасает. – Эй, Чхве Субин! Только сейчас Субин заметил рюкзак, что болтался на плече парня. Тоже опоздал? – Хочешь послушать, как я играю? – После занятий? Ты приглашаешь меня... Бомгю хмыкнул, а потом потрепал Су по плечу. Его прикосновение – такое лёгкое и воздушное – заставило парня прирасти к земле. Бомгю светился, сиял, переливался на солнце. Сам Бомгю был словно взрывом ярких красок, в то время как Субин – лишь сгустком неудавшихся попыток нарисовать что-то сносное. – Нет, Субин, сейчас. Пошли ко мне, Чхве Субин, и я покажу тебе то, чем живу. Сегодня в школе всё равно слишком скучно. Тревожность взяла вверх. Внезапно руками завладела дрожь, и Субину пришлось спрятать их в карманах брюк. Галстук начал давить на шею, и парень еле боролся с собой, чтобы не ослабить его или выбросить прочь. Бомгю, видя замешательство и панику на лице Чхве, убрал руку. – Тебе лучше поторопиться, если не хочешь попасться на глаза учителю. Ну что, мыльный мальчик, я побегу. И Бомгю побежал. Какое-то время Субин стоял, как истукан, а потом тронулся с места. Впервые в жизни он ощутил такую свободу, не сравнимую ни с одним фильмом! Он мчался мимо коридоров, следовал за Бомгю, словно лишь он один мог вывести его из такого состояния, показать настоящий мир, сделать счастливым. Уверенными шагами Субин пересёк ворота школы, остановился, чтобы отдышаться, когда глаза столкнулись с озорным взглядом Гю. Будто мальчишка, тот стирал пот с лица, но не переставал улыбаться. Не переставал светить Субину дорогу. – Это безумие какое-то, — только и сказал Су. – Ты имеешь в виду веселье? – Бомгю схватил парня за руку и подмигнул. Щеки Субина вспыхнули. Здесь, перед окнами школы, он казался открытой мишенью, но присутствие Бомгю заставило парня отметнуть все ненужные мысли. – Побежали! Как там говорят: «Вечно молоды и юны»? Субин вложил свою ладонь в руку парня и, унимая дрожь, ответил: – «Кто-то – мелодия, кто-то – удар»***. Удар в самое сердце.

***

Субин никогда не бывал у кого-то дома. Никогда не заводил близких друзей, чтобы не приглашать их в свое укромное жилище, чтобы не показывать свои тайны. Он яро верил, что комната человека может многое рассказать о нем, а больше всего Субин боялся, что кто-то узнает о том, что ему довелось испытать когда-то давно. Да и что может рассказать о нем комната, которую он делит с сестрой-подростком? Одним словом, Субин долго не решался входить к Бомгю, мялся на пороге, пока парень буквально не впихнул его в комнату. Тогда Субин как заворожённый изучал пластинки, специально избегая смотреть в сторону Гю. Боялся, что если пересечётся с ним взглядом, то станет слишком уязвим. Чхве Субин больше не хотел быть слабаком. Но и скрывать свои настоящие чувства он тоже не мог. Стоило Субину повернуться, как Бомгю за долю секунды сократил расстояние между ними и уже стоял почти вплотную к парню. Макушкой он почти доставал до глаз Субина. Аккуратно, чтобы не спугнуть, коснулся челки Су и улыбнулся собственным мыслям. Горячими пальцами очертил линию подбородка, заставляя парня задержать дыхание, и нежно потрепал по щеке. Субину казалось, что комната вращалась, а он сейчас же упадёт, лишится чувств. Мгновение Гю смотрел в его глаза, изучал выражение лицо, о чем-то явно думал, а потом отступил. В тот момент Субин чуть не рухнул, с трудом удержался. Он и правда думал об этом?.. Вот же глупец! Видимо, прошлые ошибки его ничего так и не научили. Минутная слабость Су прошла, он снова вернулся в реальность, расправил плечи, прикусил губу. – Сделай то, что пытался сделать. Если нет, то не давай мне ложную надежду. Я не хочу, чтобы с моими чувствами играли, а потом выбросили, как что-то, что ничего не значит. Бомгю в одночасье нахмурился: он ничего такого не имел в виду, но открыл старые раны. – Я привел тебя сюда, чтобы и правда поделиться музыкой. Знаешь, я не хотел причинить тебе боль, Субин-а. Но как я мог сделать что-то в таком роде, если мне не понять, чего ты хочешь? Может, я переступлю через черту или неправильно растолкую собственные чувства? Глаза Гю были такими большими и полными сожаления, а сердце и доверие Су – такими надломившимися, что он не сразу сообразил, о чем только думал. Субин и правда посчитал Бомгю таким же, как и он. И правда подумал, что Бомгю играется с ним ради собственной выгоды. Какой ты, Чхве Субин, ничтожный! И у тебя ещё совести хватает требовать что-то от людей? – Я... — Субин оперся руками о прикроватную тумбу. – Мне жаль. Забудь мои слова, хорошо? – И вот снова ты просишь меня забыть. А что, если я этого не хочу? Сотрешь мне память, а, мыльный мальчик? Я собирался показать тебе кое-что, но поменял свои планы. С вашего разрешения. Бомгю обхватил лицо парня ладонями, взглянул в широко открытые глаза и поцеловал. Медленно, не спеша, пока Субин не расслабился. Су осел на тумбу, сдвигая к стене семейные фотографии, широко расставил ноги, позволяя Бомгю подойти ближе. Горячее дыхание парня обжигало кожу. Сквозь поцелуй Гю улыбнулся, переместил одну ладонь на шею Субина, а второй коснулся плеча. Субин боялся. Ужасно боялся. Но мотивы Бомгю были настолько чисты и прозрачны, что Субин обмяк, растворился в поцелуе. Когда Бомгю остановился, то пробормотал что-то про «солнечный удар» и «место под солнцем». Субин так и остался сидеть на тумбочке. Сидел неподвижно, опустив голову и вытянув перед собой руки, сцепленные в замок. Его дыхание было по-прежнему неровным, а выступающий на щеках румянец – как заметил Бомгю, - делал Субина ещё красивее. С раскрасневшимися от поцелуя губами, в задравшейся рубашке, Субин и правда больше не походил на того школьника, которого Бомгю встретил в туалете. Вместо пятна от ручки образовались пятна на щеках, от чего Гю глупо улыбнулся, так и не сумев сдержаться. Субин уставился в пол, пытаясь собраться с мыслями. Он так боялся. Ужасно боялся! Всё ещё продолжал думать о том, что же сейчас скажет Гю. Что вот сейчас он, нахмурив брови, разобьёт все надежды парня, разобьёт его сердце. Но Бомгю так и ничего не сказал. Лишь подошёл вплотную к Субину, наклонился так, что теперь его густая челка почти закрывала карие глаза, и ослабил галстук парня. Сам Чхве Бомгю галстуки не носил, считая их удавкой для шеи, а вот Субину приходилось соблюдать дресс-код из-за желания быть лучшим хоть где-то. Неожиданный жест так удивил Субина, что тот приоткрыл губы от удивления. Бомгю кинул на них быстрый взгляд – надо же, и он целовал их минуту назад! – а потом произнёс: – Я тебе так и ничего не сыграл. Ты сильно расстроишься, если я спою тебе? Я так сильно хочу поцеловать тебя ещё раз, что не могу взглянуть в твое лицо. От внезапного признания Субин вспыхнул – да куда ещё больше краснеть, чёрт побери! – и подвинулся, чтобы Бомгю мог присесть рядом. Место оказалось категорически мало, но Гю и этого хватило. Он запел так тихо, что, будь они в школьном коридоре, Субин бы и не услышал его. Но сейчас они рядом, вместе, сидят бок о бок, прижимаясь плечами друг к другу. Голос у Чхве Бомгю был низкий, глубокий, чарующий, будто из сказки, которые Су читал в детстве. Бомгю пел так же, как и целовал: плавно, медленно, развязно и слишком сладко. Бомгю просто напевал мелодию, свою мелодию, но Субин расслышал в ней надежду. И если сейчас всё это было лишь сном, то Субин хотел поспать ещё немного.