А на нашем дворе... Повесть Четвёртая

"Засну ль?- приникнет к изголовью И усладит печальный сон." К. Батюшков, 1815 ПОВЕСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ “Говорят, под Новый Год что ни пожелается – всё всегда произойдёт, всё всегда сбывается….” Ну а уж если даже не пожелать – всё одно сбудется! Так получилось и в этот раз. Но началось всё гораздо раньше, когда пришли в восточные леса пожары. Запылённый всадник, грозно сверкая синими очами из-под темно-русой чуприны, буквально слетел с коня и гремя изношенными дорожными сапогами взбежал на высокое крыльцо, хлопнул дверьми и почти наугад помчался по едва не забытым коридорам, а затем по узкой винтовой лестнице, хлобыстая плащом. Споткнувшись на последней ступеньке, он чуть было не навернулся носом в пол, но его удержали. -“Сильвестр! Слава Богу, приехал! Как ты?” -“Да….ничего.” – выдавил запыхавшийся Сильвестр, пытаясь распутать завязки плаща и расстёгивая кафтан. – “Она?” -“Да только-только угомонилась. Спит.” – откликнулась принцесса, заглядывая в приоткрытую дверь и снова оборачиваясь ко всем. -“Тем лучше для неё. Я пошёл.” – и шагнул в комнату, закрывая за собой дверь и, незаметно для всех, кивая принцессе. Та кивнула в ответ и настойчиво потащила под руку Данилова, едва не задохнувшегося от возмущения, вниз по лестнице. За ними поспешили и остальные. Облегчённо выдохнув, Сильвестр обернулся и с трудом удержал резко набежавшие слёзы. Заметно выросшая, лицом повзрослевшая и какая-то менее ясная чем раньше, на всё той же деревянной резной кровати лежала изломившись Маша. Отросшая коса растрепалась. Загорелые руки раскинуты в стороны, в левой ладони крепко зажата верёвка. Ноги свесились с кровати, плечи развёрнуты к стене, глаза плотно сомкнуты. Полукруглые брови нахмурены, а из груди вырывается рваное, точно от рыданий, дыхание. Вспомнилось Сильвестру последнее письмо Андрея, поймавшее его вчерашним утром в маленьком торговом городке у леса, где надо было закупить смолу для кораблей. “С Машей совсем худо…нынче пятый раз за месяц! повеситься грозилась…не слушает никого…ночами заснуть не может - колобродит по дворцу как в воду опущенная…приезжай, пока ещё не поздно.” – не помня себя он, смяв в кулаке письмо, добежал до гостиницы, оседлал коня и рванул по дороге в столицу. Сейчас далеко за полдень, его, наверное, уже обыскались там…Ну и пусть. Пускай ищут! Он-то тут, рядом с ней, держит буйну голову её у себя на плече, обнимает крепко-крепко. Окно в комнате было настежь распахнуто и тёплый летний ветер развевал занавески, занося на окно зелёные берёзовые листочки. Глубоко вздохнув и дёрнув усами, Сильвестр осторожно встал, как ребёнка взял на руки Машу и подошёл к окну. Там, за высокой белой палатой, за кремлёвской стеной, под голубым бескрайним небом простиралась та часть столицы, где ещё хранился обычай насаждения деревьев с рождением детей. За множеством поколений, эти несколько улиц скорее походили на огромную берёзовую рощу с редкими резными домиками, почти незаметными за густым кружевом зелёных плакучих ветвей. Когда поднимался ветер, то листья охапками срывались с ветвей и ураганом носились подгоняемые ветром над улицами города, залетая в распахнутые окна. Вот и сейчас очередная стайка шелковистых листиков набросилась на него с Машей. Девица тут же спрятала лицо у Сильвестра на груди и крепко ухватилась за него. Сильвестр было улыбнулся, не в силах налюбоваться девицей, но тут же нахмурился. Он почувствовал тоску. Тоску чернее ночи, слепящую, душащую, что вцепилась острыми зубами ядовитыми, когтями железными в сердце несчастной Марии и пьёт из неё жизнь. Маша чувствует его, цепляется, молит о помощи. По нему горюет, убивается. Снова улыбка тронула его губы: значит не ошибся он тогда, глядя в её серые плачущие глаза. Значит правда. Снова ветер занёс охапку берёзовых сердечек, щекотавших лицо и шею, лентами забивавшихся под воротник рубахи. “Не проснулась бы только.” – подумал Сильвестр и запел: “Отчего так в России берёзы шумят? Отчего белоствольные всё понимают? У дорог, прислонившись по ветру стоят И листву так печально кидают. Я пойду по дороге – простор, и я рад. Может это лишь всё, что я в жизни узнаю. Отчего так печальные листья летят Под рубахою душу лаская” – Сильвестр ходил по комнате и, точно ребёнка, укачивал крепко спящую на руках Машу. “А на сердце опять горячо-горячо, И опять, и опять без ответа. А листочек с берёзки упал на плечо – Он как я оторвался от веток” – Маша улыбнулась во сне. Будто оттаяла – зарумянилась. И будто видела его, даже плотно закрытыми глазами. “Посидим на дорожку, родная, с тобой. Ты пойми, я вернусь. Не печалься, не стоит… И девчушка махнёт на прощанье рукой, И за мною калитку закроет. Отчего так в России берёзы шумят? Отчего хорошо так гармошка играет? Пальцы ветром по кнопочкам враз пролетят, А последняя, эх... западает...” – сгинула тоска совсем, пропала без следа из сердца горячего. “А на сердце опять горячо-горячо, И опять, и опять без ответа. А листочек с берёзки упал… Он как я оторвался от веток.” – с последним словом Сильвестр уложил девицу на кровать, укрыл лежавшим неподалёку зелёным лёгким покрывалом и не удержался – расцеловал-таки крепко в обе щёки. И уже без оглядки вышел и плотно затворил за собой дверь, часто-часто моргая усталыми глазами. Долго ли ещё не увидятся? Сейчас он жалел, что дал ей тот дурманный отвар, что позволил ей забыть. А вдруг совсем его позабудет? Внизу его дожидались Иван-солдат и техник Данилов. Заулыбались, обняли по очереди его, и уже все вместе пошли петлять по коридорам за неспешным разговором. -“А скажи-ка мне, друг Сильвестр,” – вдруг резко остановившись, спросил Иван-солдат, глядя молодцу прямо в глаза – “Правду ли толкуют, будто огненные змеи объявились: колёсами носятся по полям, леса жгут?” -“Да.” -“А с чего так? Откуда они взялись?” – пытливо спросил откуда ни возьмись появившийся Митька. -“А то вы не знаете!” – начал сердиться Иевлев – “Сами начудесили, и ещё с меня спрашиваете.” -“Но так это когда было?” – воскликнул Данилов – “Два года уж прошло, третий идёт.” -“В тот год вы их припугнули. Шутка ли – переполошить так землю, чтобы царство подземное открылось, чтоб река морем бушевала? В следующий они у нас чудили, к верфям подбирались – была забота. Подпалили нам в конце концов смолу и убрались. У вас теперь шалят. Смотрите, чтобы поля не сожгли.” -“Так а делать-то с ними что?” – уже во дворе спросил солдат – “Как их одолеть?” -“Не знаю. Честное слово, не знаю.” – развёл руками Сильвестр, седлая уже поевшего и отдохнувшего коня. -“Но ты же…” -“Да, я кое-что умею, Данилов, но я не всесилен.” – потом, глядя на озабоченно-беспокойные вопросительные лица ребят уже мягче добавил – “Лишний раз в лес не ходить. Весь пепел в поля вывозить, там же вертушки поставить. Но это так, для отводу глаз. Если уж выжить огненных змей хотите, чтобы пропали в землю, то знайте – они не боятся ничего, кроме огня же и всего, чего в огне сделали. Даже коромысла опалённого испугаться могут, но тут главное успеть, не промахнуться и сразу наповал. Не успеете – не вернутся огненные змеи в землю, будут как прежде горе чинить.” -“Спасибо, Сильвестр.” – пожал тому руку Данилов – “Скоро ли увидимся?” -“Даст Бог. Большая часть всё равно уже позади. Ну, я поехал. Ищут уж меня там поди. -“Давай.” – махнул на прощание рукой Митька. -“До встречи!” – Сильвестр хлестнул поводьями коня, и вмиг скрылся в золотистом облаке пыли, поднятой конём с иссушенной летним зноем дороги.