А на нашем дворе... Повесть Четвёртая

В новогоднюю ночь во дворце был устроен бал-машкерад. Приглашены были туда и знать, и люди незнатного рода, но почётные и государству верно служащие. Для прочих же были и ярмарки, и катки, и столица вся украсилась флагами, фонариками, кострами и сияла огромной самоцветной звездой. Но всему великолепию, по обычаю, должна была предшествовать поздравительная речь царя. Ничто не нарушало торжественную тьму и тишину столицы, когда с ярко освещённого парадного крыльца, в праздничном облаченьи со всеми символами власти, со спрятанным за балясинами усилителем звука, важный как всегда и тем не менее волнующийся как ребёнок малый на табуретке, вещал Царь Иван из династии Васильевых. Говорил он и о достижениях науки, в коих не последнюю роль играл и Данилов Андрей Никитич, и об освоении дальних пределов необъятной Земли Русской, и о морских делах, и лесных, и о жизни простого народа. Не забыл он и о великой победе над ужасными разорителями – Змеями Подземными. Надо отдать должное Царю, он не поскупился на похвалы отважным героям и согласился на их выступление, вняв доводам Ивана-солдата к тому, что с усилителем звука, ему, Царю, не придётся срывать голос на морозе, который под Новый Год, вопреки обычаю своему, ничуть не ослаб, а наоборот – усилился. Когда официальная часть была закончена, традиционное – “Уходящий год был….непростым.” – сказано, а поздравление чуть-чуть отложено, Царь отошёл в сторону, к заграждению, освобождая место для терпеливо мерзших позади ребят. Не ругаясь на Царя даже про себя, они выдвинули необходимую технику вперёд и расположились в нужном порядке на двух верхних ступеньках и замерли. Волнения хватало сполна. С трудом справляясь с дрожью в руках, Маша и Иван сыграли вступление едва слышно, срываясь и дёргаясь, насилу не сбиваясь. Но тут вступили остальные, и вместе они грянули от души на всю честну Москву-Столицу: “Не было собак, да вдруг залаяли Поздней ночью – что за чудеса… Кто-то едет, слышишь, в поле за сараями Раздаются чьи-то голоса! Ты прости, нас полюшко усталое Ты прости, как братьев и сестёр. Может мы за всё своё бывалое Разожгли последний наш костёр…” Грозно гремели старые звонкие барабаны под руками солдата, неистово пела-разливалась гармонь техника, но грозней и неистовей билось в груди каждого его сердце, горячее и доброе. “Не было гостей – и вот, нагрянули! Не было вестей – так на, получай! Как под ива- ми багряными Расходился праздник наш невзначай! Ты прости нас, полюшко усталое, Ты прости как братьев и сестёр. Может мы, за всё своё бывалое, Разожгли последний наш костёр!” – Так и чудилось всем, что мчатся они соколами и соколицами с горы на горячих конях сквозь слепящее солнце и горячий ветер, готовые в любой миг защитить всех и каждого от страшной беды, и друг друга от сабли и от пули закрыть. “Под луной, под гаснущими ивами Посмотрели гости мой любимый край И опять умчались – ой-да торопливые – И пропал вдали собачий лай…” Будто уж и запыхались, но ведь они все – одно целое, одно большое сердце, одна душа – друг для друга их всегда хватит, и дыхания тоже. “Может быть они последний раз нагрянули, А может быть скоро нас навестят. Как по саду -садику багряному Грустно-грустно листья шелестят. Ты прости нас, полюшко усталое, Ты прости нас – братьев и сестёр, Может мы – за всё своё бывалое – Разожгли последний наш костёр…” Так и прозвал их народ, увидев в них Настоящих Людей – Соколы. А столица вся вдруг загорелась цветными-самоцветными огнями, взвилась Северным Всполохом в чистое, златоискровое небо, заблистала снегом Москва – вся в огне, в древнем тепле, лебедином мягком сиянии, царственном державном величии. Ударили празднично колокола в церквях и соборах, и громче всех бил колокол на самой главной, Надвратной-Спасской, золотом-снегом сияющей, высоченной башне. Он отсчитывал самые-самые первые секунды Нового, Нового, Нового Года! На всю страну в эту волшебную ночь звучал этот колокол, принося свою радостную весть в каждый дом, в каждый город и село, каждого радуя и каждому даря надежду и исполняя заветные желания. Потом пошли танцы-пляски. Иван-солдат не танцевал – только два раза и только с Марусей: традиционную праздничную круговую-хороводную и, как ни странно, польку. Остальное время он просидел в широком кресле под сияющей новогодней Ёлкой вместе с Марусей, чьей матери Государевой Почтой к Новому Году отправили огромную вязанку дров и письмо с поздравлениями от всей честной компании и заверениями в Марусиной безопасности. Письмо дошло в срок и так же вовремя прилетел ответ – но всё это потом. А сейчас эта парочка сидела под еловыми лапами, благоухающими хвоей-смолой и чем-то ещё несказанно-волшебным, и украдкой целовалась. А к суровой и неприступной Маше, наряженной казачкой, тем временем подошёл высоченный бородатый помор. -“Вальс начинается, дайте ж, сударыня, руку!” – Маша сердито обернулась, глянула ему в синие глаза – и уже не смогла отказать, и тот порывисто втянул её в пёстрый круг вальсирующих, нарядных гостей! Митька, танцевавший со Стрекозкой, посмотрел на помора и ополоумевше глянул на Андрея, мол, “Как!”. Андрей только развёл руками, мол, упёрся, а влюблённым море по колено. Маша-Лиза, осознав происходящее, прильнула к технику, расцеловала того в обе щёки, заставив густо покраснеть, и сама стала от разрывающего на части, распирающего сердце счастья как маков цвет. Иван же лишь усмехнулся и, подмигнув синеглазому помору, крепче обнял свою горячо любимую Марусю. 24.07.20 – 27.08.20